За окном бушевал ноябрьский шторм. Ветер с воем бился в стекло девятого этажа, бросая в него пригоршни ледяной крупы. Тридцатилетняя Рита, укутавшись в плед, доделывала срочный дизайн-проект. На столе завибрировал старенький телефон, в который она только вечером вставила новую «рабочую» сим-карту.
На экране светилось уведомление: «Новое голосовое сообщение».
Рита нажала на «Play». Сквозь сильный шум ветра и странный, ритмичный металлический лязг пробился мужской голос.
— Катюш… Это я. Я знаю, что ты это не услышишь, но мне нужно сказать. Я больше не могу, родная. Три года прошло, а дом все такой же пустой. Сегодня наша годовщина. Я пришел на наше место. К старому маяку. Я иду к тебе, Катя. Прости меня, если сможешь.
Голос оборвался. Рита замерла, чувствуя, как по спине ползет липкий холодок. Это была не шутка и не пьяный бред. В интонациях мужчины звучала та страшная, звенящая пустота, которая бывает за секунду до шага в бездну.
Она бросилась звонить в полицию, но диспетчер лишь устало вздохнула: «Девушка, старых маяков по побережью с десяток. Без точных координат мы будем искать его до утра. Заявление примем, патрулям передадим».
Рита бросила телефон на стол. До утра он не доживет. Она снова включила запись, прижав динамик к уху. Ветер. Шум волн. И этот металлический лязг… Скрип-удар. Скрип-удар.
Сердце екнуло. Она знала этот звук. Это оборванная цепь бьется о ржавую железную лестницу заброшенного маяка на мысе Песчаный. Рита часто ездила туда на этюды прошлой осенью. От ее дома это было в сорока минутах езды по пустой ночной трассе.
Натянув джинсы и толстый свитер, она схватила ключи от машины.
Дорога была кромешным адом. Дворники едва справлялись со снегом и дождем. Когда Рита выбежала из машины у подножия мыса, ветер едва не сбил ее с ног. В кромешной тьме, освещаемой лишь фарами ее старенького «Форда», она бросилась к обрыву.
На самом краю, за перилами смотровой площадки, стоял высокий мужской силуэт. Он уже отпустил руки и просто смотрел вниз, в ревущую черную воду.
— Стой! — закричала Рита, срывая голос.
Мужчина вздрогнул и обернулся. В свете фар она увидела изможденное лицо, мокрые волосы и глаза человека, которому уже нечего терять.
— Катя?.. — неуверенно прошептал он, глядя на женскую фигуру в темноте.
— Нет! Меня зовут Рита! Отойдите от края, умоляю вас!
— Откуда вы здесь? Кто вы? — он вцепился в холодный металл перил, явно сбитый с толку.
— Я та, кому вы отправили голосовое сообщение!
Мужчина замер.
— Этого не может быть, — хрипло крикнул он сквозь шум ветра. — Это номер моей жены. Она умерла три года назад. Я платил за тариф каждый месяц, чтобы номер не отключили. Я звонил туда, чтобы просто услышать ее голос на автоответчике. Но сегодня гудки шли, а трубку никто не брал…
— Оператор перевыпустил сим-карту! Я купила ее сегодня днем! Пожалуйста, перелезьте обратно. Ваша Катя не хотела бы, чтобы вы сделали это!
Он заплакал. Страшно, навзрыд, как плачут только сильные мужчины, у которых сломался внутренний стержень. Рита подошла вплотную, перегнулась через перила и, схватив его за ледяную куртку, изо всех сил потянула на себя. Он не сопротивлялся.
Через десять минут они сидели в салоне Ритиной машины. Печка работала на полную мощность. Мужчину, которого звали Антон, била крупная дрожь. Рита достала из бардачка маленький термос с почти остывшим чаем, который часто возила с собой весь день в холодную погоду .
— Пейте, — она протянула ему пластиковую кружку, от которой еле шел пар.
Антон протянул трясущиеся руки и взял чашку. Его взгляд вдруг сфокусировался на руках Риты. Вернее, на ее варежках.
Это были удивительной красоты шерстяные варежки ручной работы — темно-синие, с вышитыми на них яркими алыми снегирями и гроздьями рябины.
Антон перестал дышать. Он медленно поставил кружку на панель приборов и полез во внутренний карман куртки. Дрожащими пальцами он достал потертый кожаный бумажник, а из него — фотографию, запаянную в пленку.
— Откуда они у вас? — почти беззвучно спросил он, указывая на варежки.
— Я купила их три года назад на благотворительной ярмарке в хосписе, — тихо ответила Рита, сбитая с толку его реакцией. — Там одна тяжелобольная женщина вязала вещи на продажу, чтобы оплатить себе сиделку и не обременять мужа долгами. Я тогда купила их за какие-то смешные деньги, но они такие теплые, что я ношу их каждую зиму…
Антон молча протянул ей фотографию.
Снимку было несколько лет. На нем бледная, исхудавшая, но невероятно красивая женщина с коротко остриженными волосами сидела в кресле. На ее коленях лежал моток темно-синей пряжи, а в руках она держала спицы, вывязывая знакомый алый узор.
Рита прижала ладони ко рту, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.
— Она вязала их по ночам, когда не могла спать от боли, — прошептал Антон, глядя на варежки. — Она говорила, что хочет оставить в мире немного тепла после себя.
В тесной машине повисла тишина, нарушаемая только воем ветра снаружи и ровным гулом печки.
Антон осторожно, словно святыню, коснулся красной рябины на Ритиной варежке. Три года он искал знак, причину, чтобы остаться жить. И он нашел его. Его звонок ушел в пустоту, но пустота ответила ему голосом незнакомки, чьи руки согревало последнее тепло его Кати.
За окном бушевала буря, но в маленьком салоне старого автомобиля двое совершенно чужих людей плакали вместе, понимая, что в этом огромном, хаотичном мире никто никогда не уходит бесследно.