Алёша женился в двадцать восемь. Девочка из его компании, Катя, симпатичная, уверенная в себе. Я познакомилась с ней на смотринах — она пришла в хорошем платье, говорила правильные вещи, смотрела на Алёшу так, что было видно — любит. Я была рада. Чего ещё матери надо.
Свадьбу сыграли в мае. Всё красиво, всё как положено.
А через неделю Алёша приехал один — Кати не было — и сел на кухне с таким видом, что я сразу поняла: сейчас скажет что-то важное.
— Мам, — говорит. — Ты не обижайся. Но мы с Катей хотим жить своей жизнью. Ты понимаешь?
— Понимаю, — говорю.
— Мы будем приезжать. На праздники, на дни рождения. Но так, чтобы каждые выходные — нет. Катя так не хочет. Да и я, честно говоря, тоже.
Я кивнула. Сказала — конечно, живите, я всё понимаю.
Он уехал. Я закрыла дверь и долго стояла в прихожей.
Два года я не обижалась. Я вообще старалась не думать об этом.
А потом в четверг вечером в дверь позвонили. Я открыла — Алёша. С чемоданом.
Он стоял на пороге — в куртке, чемодан у ног, смотрел куда-то мимо меня.
— Можно? — говорит.
— Заходи, — говорю. — Ты чего звонить не предупредил?
— Не знал как сказать.
Он занёс чемодан, поставил у стены. Разулся, прошёл на кухню. Сел на своё место — он всегда садился у батареи, ещё со школы, говорил там теплее.
Я поставила чайник. Молчала — ждала.
Он долго смотрел в стол. Потом говорит:
— Мы с Катей разошлись.
Я не стала говорить ничего лишнего. Не стала спрашивать почему, не стала охать. Просто поставила перед ним кружку.
— Давно? — спрашиваю.
— Три недели как съехал. Жил у Серёги. Но там неудобно, он сам с семьёй.
— Понятно.
— Мам, ты не спрашиваешь ничего?
— Спрошу когда захочешь рассказать.
Он поднял глаза. Посмотрел на меня — как-то странно, как будто увидел что-то неожиданное.
Чайник закипел. Я заварила чай, села напротив.
За окном октябрь, темнеет рано, в половине седьмого уже ночь. Фонарь во дворе мигал — давно мигает, я всё собиралась в управляющую компанию позвонить.
— Ты злишься? — спрашивает Алёша.
— На что?
— Ну. Помнишь, я тогда сказал — своя жизнь, не обижайся.
— Помню.
— Ты обиделась?
Я подумала. Честно подумала, прежде чем ответить.
— Обиделась, — говорю. — Но не на тебя.
— А на кого?
— На то как это было сказано. Ты приехал один, без Кати. Она могла бы сама сказать — или вместе приехать. А так получилось — ты пришёл и как будто извинился за то что у тебя есть жена.
Он молчал.
— Я не на тебя обиделась, Алёш. Ты правильно сделал что сказал. Просто форма была такая — как будто я проблема которую надо решить.
Он опустил глаза.
— Я не думал так.
— Я знаю что не думал.
Помолчали. Он пил чай, я смотрела на фонарь за окном.
— Расскажи, — говорю наконец.
— Про Катю?
— Про всё. Два года — я ничего не знала. Как вы жили?
Он начал рассказывать. Сначала осторожно, потом всё больше. Про то что первый год было хорошо, а потом начались какие-то трения — мелкие, незначительные, но каждый день. Катя хотела переехать в другой район, он не хотел. Катя хотела собаку, он был против. Катя хотела детей через год, он говорил — подождём.
— Много хотела, — говорю.
— Она не виновата, — говорит. — Просто мы хотели разного. Долго делали вид что одинакового. А потом перестали делать вид.
— Кто первый перестал?
— Я, наверное.
Я кивнула.
— Ты её любил?
Он задумался. По-настоящему задумался, не сразу ответил.
— Любил, — говорит. — Просто этого оказалось мало.
За окном кто-то проехал с громкой музыкой — на секунду кухня наполнилась чужим басом, потом стихло.
— Мам, — говорит Алёша. — Можно я поживу пока? Не знаю на сколько. Работу не теряю, деньги есть, за коммуналку буду платить. Просто мне надо куда-то прийти.
Я смотрела на него. Тридцать лет. Когда он был маленький — всегда прибегал ко мне когда было плохо. Разбитая коленка, двойка по физике, первая несчастная любовь в седьмом классе. Всегда ко мне.
Потом вырос. Решил что ко мне больше не надо.
А теперь сидит у батареи с кружкой и смотрит на меня как в девять лет.
— Живи, — говорю. — Твоя комната стоит.
— Ты ничего не поменяла?
— Ничего.
Он кивнул. Помолчал. Потом говорит тихо:
— Спасибо, мам.
— Иди посмотри комнату. Там постельное в шкафу, чистое.
Он встал, пошёл. Я слышала как открывается дверь, как скрипит паркет — он всегда скрипел на третьей доске от окна.
Я сидела на кухне и думала — вот опять. Опять мы вдвоём в этой квартире, опять его куртка на вешалке, опять чужой чемодан у стены.
Только теперь он не маленький. И я не молодая.
Но чай на столе горячий. Фонарь за окном мигает. И где-то в комнате скрипит паркет — третья доска от окна.
Всё как было. И совсем не так как было.
Я встала мыть кружки. Потом пошла стелить ему постель — он никогда не умел правильно заправлять углы, я знаю.
Некоторые вещи не меняются.