Когда я переехала в новую квартиру, я была в восторге. Моя первая собственная жилплощадь, тихий район, окна во двор. Все было идеально, кроме одного – соседа сверху.
Каждый вечер, ровно в девять, начинался стук. Сначала тихо, потом громче. По батарее. По стене. Иногда казалось, что он стучит прямо по моей голове. Я пыталась игнорировать, включала музыку погромче, но стук проникал сквозь все. Он был как метроном, отсчитывающий мое терпение.
Я представляла себе его – старого, сварливого деда, который ненавидит весь мир и особенно молодых соседей. Наверное, он специально это делает, чтобы досадить. Неделю я терпела, просыпалась от стука, засыпала под стук, и каждый вечер мой внутренний голос кричал: «Да что же ему нужно?!»
На восьмой день я не выдержала. Было около десяти вечера, стук был особенно настойчивым. Я схватила телефон, чтобы вызвать полицию, но потом передумала. Нет, так дело не пойдет. Я должна разобраться сама.
Я поднялась на этаж выше. Дверь была старая, обшарпанная, с облупившейся краской. Я постучала. Тишина. Стук прекратился. Я постучала еще раз, громче. Ничего. Я уже собиралась уходить, когда услышала слабый шорох за дверью. И тихий, надтреснутый голос: — Кто там?
— Это соседка снизу, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно, а не раздраженно. — Я хотела узнать, все ли у вас в порядке? Я слышу стук…
Дверь медленно приоткрылась. Передо мной стоял не сварливый дед, а очень худой, бледный мужчина лет шестидесяти. Его глаза были мутными, а рука, державшаяся за дверной косяк, дрожала. В другой руке он держал старую деревянную палку.
— Извините, — прошептал он. — Я… я не хотел вам мешать.
Я увидела, что в его квартире было темно, только тусклый свет из коридора падал на старую мебель. Пахло лекарствами и чем-то затхлым.
— Что случилось? — спросила я, забыв про свой гнев. — Вы больны?
Он кивнул. — Да. У меня… у меня болезнь Паркинсона. Руки трясутся. Я… я стучу, чтобы… чтобы не забыть, что я здесь. Что я есть.
Мое сердце сжалось. Я представила его, одного в темноте, стучащего палкой по батарее, чтобы почувствовать себя живым. Чтобы напомнить себе о своем существовании.
— А почему вы не открывали раньше? — спросила я.
— Мне… мне стыдно, — ответил он, опустив глаза. — Я не хочу, чтобы меня видели таким. Я был… был другим. Раньше.
Я молчала. Все мои представления о сварливом деде рухнули. Передо мной был одинокий, больной человек, который просто пытался справиться со своей болезнью.
— Меня зовут Лена, — сказала я. — А вас?
— Иван Петрович, — ответил он, и впервые за все время его глаза поднялись и встретились с моими. В них была не злость, а какая-то бесконечная усталость и… надежда.
В тот вечер я не вызвала полицию. Вместо этого я сходила в магазин, купила продуктов и приготовила ужин. Мы сидели на его кухне, при тусклом свете, и он рассказывал мне про свою жизнь, про жену, которая умерла пять лет назад, про сына, который живет в другом городе и редко приезжает.
Стук по батарее не прекратился. Но теперь, когда я его слышала, я не злилась. Я знала, что это не стук сварливого деда, а стук одинокого человека, который напоминает себе и миру о своем существовании. И иногда, когда стук становился слишком тихим, я сама стучала в ответ. Просто чтобы он знал, что он не один.