Семен Маркович был человеком маленьким, сутулым и совершенно незаметным. Сорок лет он просидел в суфлерской будке драматического театра.
Он знал наизусть всего Чехова, Шекспира и Островского. Он знал, на каком слове великий народный артист Иннокентьев обязательно запнется в третьем акте «Короля Лира». Он знал, что примадонна Вероника Светлова забывает текст, когда волнуется из-за ссор с мужем.
Его голос — тихий, шелестящий, но обладающий невероятной пробивной силой — был спасательным кругом для тех, кто стоял в свете софитов.
Потом театр закрыли на реконструкцию. Суфлерскую будку убрали — новые режиссеры считали профессию устаревшей. Семена Марковича отправили на пенсию.
Он стал обычным стариком. Гулял в парке, кормил голубей, читал газеты. Его голос больше никому не был нужен.
Был теплый сентябрьский день. Семен Маркович сидел на своей любимой скамейке у пруда. На соседней скамейке сидела пожилая женщина в элегантном, но старомодном пальто. Она сидела очень прямо, сложив руки на коленях, и смотрела прямо перед собой.
Вдруг она закрыла лицо руками и тихо, почти беззвучно заплакала.
Семен Маркович не любил вмешиваться в чужие дела, но тут не выдержал. Он подошел и осторожно присел рядом.
— Вам плохо? Сердце? Вызвать скорую? — тихо спросил он.
Женщина отняла руки от лица. У нее были удивительно красивые, хоть и выцветшие, голубые глаза.
— Я… я не знаю, — прошептала она с паникой в голосе. — Я не помню.
— Что не помните? Где болит?
— Я не помню, кто я, — ее голос дрогнул. — Я вышла из дома… за хлебом? Или в аптеку? Я шла по аллее и вдруг поняла, что не помню, как меня зовут. И куда мне идти. Здесь всё такое чужое.
Семен Маркович похолодел. Деменция. Страшная болезнь, стирающая человека изнутри.
Он всмотрелся в ее лицо. Тонкий нос, высокая линия скул, родинка над верхней губой. Господи.
Это была Вероника Светлова. Та самая примадонна. Тридцать лет назад весь город лежал у ее ног.
Семен Маркович знал, что она давно ушла со сцены. Слышал, что она живет где-то неподалеку, одинокая, забытая публикой и бывшими мужьями.
— Вы позвоните кому-нибудь? — с надеждой спросила она, глядя на него испуганными глазами потерявшегося ребенка. — В милицию? Пусть они найдут мой дом.
Семен Маркович достал из кармана кнопочный телефон. Набрать 112 было самым логичным решением. Приедет патруль, отвезет ее в отделение, пробьют по базе, найдут родственников, если они есть. Или отправят в больницу.
Он посмотрел на нее. На великую актрису, которая сейчас дрожала от страха, сжавшись в комок на парковой скамейке.
И тогда старый суфлер убрал телефон обратно в карман. Он выпрямил спину. Прокашлялся. И вдруг, изменившимся, глубоким шелестящим голосом, который когда-то долетал до самых верхних ярусов галерки, произнес:
— «Отчего вы говорите, что целовали землю, по которой я ходила?»
Женщина вздрогнула. Ее глаза расширились.
— «Меня надо убить», — продолжил Семен Маркович, глядя прямо на нее.
В глазах Вероники Светловой мелькнуло смятение. Потом — узнавание. А потом пустота вдруг начала отступать, сменяясь тем самым внутренним светом, который когда-то заставлял зал замирать.
Она медленно выпрямила спину. Положила руки на колени. И совершенно другим, грудным, сильным голосом ответила:
— «Я так утомилась! Отдохнуть бы… отдохнуть! Я — чайка… Нет, не то. Я — актриса. Ну да!»
Семен Маркович улыбнулся.
— «Я — актриса», — тихо подсказал он.
— «И он тут…» — Вероника смотрела поверх деревьев парка, словно видела перед собой полный зал. — «Ну, да… Ничего… Да, я — актриса. Помните, вы подстрелили чайку?»
Она дочитала монолог Нины Заречной до конца. Ни разу не запнувшись. Когда прозвучали последние слова, в парке было тихо. Только шелестели желтые листья.
Вероника повернулась к Семену Марковичу. Страх ушел из ее глаз.
— Я вспомнила, — тихо сказала она. — Я Вероника. Вероника Светлова. Я живу на Садовой, дом восемь. У меня ключи в правом кармане.
— Я знаю, Вероника Андреевна, — Семен Маркович мягко взял ее под руку. — Пойдемте. Я провожу вас домой.
Они шли по аллее.
— А вы… кто вы? — спросила она, глядя на своего спутника. — Ваш голос… Он мне так знаком. Вы актер?
— Нет, — Семен Маркович покачал головой. — Я не актер. Я просто человек, который помнит ваш текст, когда вы его забываете.
Вероника остановилась. Она внимательно посмотрела на сутулого старика в потертом плаще.
— Семен Маркович? — ахнула она. — Сенечка? Из будки?
— Я, Вероника Андреевна.
Она вдруг заплакала. Но это были уже другие слезы.
— Сенечка… Ты опять меня спас. Как тогда, в восемьдесят пятом, на премьере «Вишневого сада».
— Это моя работа, — пожал плечами старый суфлер.
Они дошли до ее дома. Семен Маркович записал на листке бумаги свой номер телефона и положил ей в карман пальто.
— Если вдруг… если вдруг вы снова забудете текст, Вероника Андреевна. Звоните. Я помню все ваши роли.
Прошло три года. Вероника Светлова больше не выходила на улицу одна. Болезнь брала свое, стирая имена, даты и лица. Но каждый вечер, ровно в семь часов, когда в театрах дают третий звонок, в квартире Семена Марковича звонил телефон.
Он снимал трубку, садился в кресло и тихим, шелестящим голосом говорил:
— «Люди, львы, орлы и куропатки…»
И на другом конце провода забытая всем миром актриса начинала вспоминать свою жизнь. Шаг за шагом. Реплика за репликой. Потому что пока в будке сидит суфлер, спектакль должен продолжаться.