Коридор районной поликлиники пах хлоркой, старым линолеумом и безысходностью. Очередь к кардиологу двигалась со скоростью ледника.
На дерматиновой банкетке у окна сидели двое.
Один — сухонький, жилистый, в выцветшей штормовке и стоптанных ботинках. Его руки, покрытые пигментными пятнами, привыкли к тяжелому труду. Он сидел, ссутулившись, и смотрел в пол.
Второй — крупный, породистый старик с прямой спиной. На нем было дорогое кашемировое пальто, из-под которого виднелся идеально выглаженный воротничок рубашки. Он опирался обеими руками на трость с серебряным набалдашником и смотрел прямо перед собой.
Они сидели рядом уже полтора часа. Не перекинулись ни словом.
Вдруг старик в пальто глухо закашлялся. Кашель был тяжелым, лающим. Он полез во внутренний карман, достал носовой платок и прижал его ко рту.
Сосед в штормовке скосил глаза. Это был обычный мужской платок в синюю клетку. Но в уголке была вышита маленькая, аккуратная буква «В» красными нитками. Вышита так, как это делали в семидесятых — крестиком, с легким наклоном вправо.
Старик в штормовке замер. Он медленно поднял глаза и всмотрелся в профиль соседа. Густые седые брови, волевой подбородок, глубокая складка между бровей.
— Володя? — голос старика в штормовке прозвучал как скрип несмазанной петли.
Человек в пальто вздрогнул. Он опустил платок и медленно повернул голову. Его выцветшие, но все еще цепкие серые глаза сузились.
— Мы знакомы? — холодно спросил он.
— Знакомы, — старик в штормовке горько усмехнулся. — Сорок два года назад мы очень хорошо были знакомы. Я — Миша. Михаил Строев.
Трость в руках Владимира дрогнула и с глухим стуком упала на линолеум. Он не нагнулся, чтобы ее поднять. Он смотрел на соседа так, словно увидел привидение.
— Мишка… — выдохнул он. — Ты.
— Я. Постарел, да? Не узнать?
— Постарел.
Повисла тяжелая пауза. Медсестра в белом халате прошла мимо, простучав каблуками, но старики ее даже не заметили.
— Как она? — наконец спросил Владимир. Его голос сел, стал почти неслышным.
Михаил опустил глаза на свои узловатые руки.
— Вари больше нет. Пять лет назад. Онкология.
Владимир закрыл глаза. Его крупное лицо вдруг как-то осунулось, постарело еще лет на десять. Он тяжело оперся локтями о колени и спрятал лицо в ладонях.
Сорок два года назад их было трое. Мишка, Володя и Варя. Они вместе учились в институте. Мишка был простым, надежным, звезд с неба не хватал. Володя — ярким, амбициозным, душой компании. А Варя… Варя была Варей. Смешливой, легкой, с ямочками на щеках.
Оба любили ее до сумасшествия. Володя читал ей стихи и обещал бросить к ее ногам весь мир. Мишка молча чинил ее старый велосипед и провожал до дома.
Варя выбрала Володю. Они подали заявление в ЗАГС. А за месяц до свадьбы Володя уехал в Москву «на пару недель по делам». И не вернулся. Прислал Варе сухое письмо: «Прости, встретил другую. В Москве у меня перспективы, а здесь я закисну».
Варя тогда чуть не сломалась. Мишка вытаскивал ее из депрессии по крупицам. Через год они поженились. Жили скромно, без стихов и мировых перспектив. Родили двоих детей. Построили дачу. Прожили жизнь.
— Я ведь искал ее потом, — глухо сказал Владимир, не поднимая головы. — Через десять лет. Когда развелся со своей «московской перспективой». Приехал, а мне сказали, что она замужем за тобой.
— И ты не решился подойти, — констатировал Михаил.
— Не решился. Струсил. Как тогда струсил, когда сбежал.
Владимир поднял голову и посмотрел на Михаила. В его глазах стояли слезы.
— Я ведь всю жизнь ее помнил, Миш. Всю жизнь. Деньги заработал, заводы построил. А счастья не было. Ни дня не было. Все эти платки… — он скомкал в кулаке клетчатую ткань. — Она мне их тогда дюжину вышила. Я их берегу. Последний остался.
Михаил смотрел на своего старого соперника. Он должен был бы злорадствовать. Должен был бы сказать: «Так тебе и надо, предатель». Но злости не было. Была только щемящая тоска по ушедшему времени.
— Она тебя тоже помнила, — тихо сказал Михаил.
Владимир вскинул голову.
— Что?
— Помнила. Никогда не говорила о тебе плохо. Когда по телевизору показывали твои заводы, она всегда делала звук погромче. И улыбалась. Гордилась тобой.
Владимир судорожно вздохнул. По его щеке покатилась слеза.
— А любила? — шепотом спросил он. — Меня или тебя?
Михаил посмотрел на обшарпанную дверь кабинета кардиолога. Потом полез во внутренний карман своей старой куртки. Достал потертый кожаный бумажник. Осторожно вынул из него старую, пожелтевшую фотографию и протянул Владимиру.
На фото была молодая Варя. Она стояла на фоне цветущей сирени и счастливо смеялась. На обратной стороне выцветшими чернилами было написано: «Моему единственному Мишеньке. Спасибо, что ты есть. Твоя Варя».
Владимир долго смотрел на фотографию. Потом аккуратно вернул ее Михаилу.
— Спасибо, — сказал он. И в этом слове было всё. И признание поражения, и благодарность за правду.
Дверь кабинета открылась. Выглянула уставшая медсестра.
— Строев! Заходите.
Михаил тяжело поднялся. Он нагнулся, поднял с пола трость с серебряным набалдашником и протянул ее Владимиру.
— Держи. Не падай больше.
— Миша… — Владимир взял трость. — Если… если что-то нужно. Детям, внукам. У меня ведь никого нет. Деньги есть, а оставить некому.
— Спасибо, Володя. У нас всё есть.
Михаил пошел к кабинету. Уже взявшись за ручку двери, он обернулся.
— А платок береги. Хороший платок. На совесть вышит.
Дверь за ним закрылась. Владимир остался сидеть на дерматиновой банкетке. Он бережно расправил клетчатый платок с красной буквой «В», аккуратно сложил его и спрятал во внутренний карман. Поближе к больному сердцу.