Когда Ирина повернула ключ в замке, раздался короткий металлический щелчок, который она всегда помнила. Дверь открылась тихо, без привычного скрипа. Она вошла и замерла.
Квартира стояла пустой уже полгода — с тех пор как мама попала в больницу, а потом и вовсе умерла. Ирина приезжала сюда дважды: первый раз — сразу после похорон, второй — забрать документы. В мае она снова заболела и не смогла. Теперь, в конце июля, приехала наконец, чтобы решить, что делать с жильём.
Сейчас воздух в прихожей был чуть другим. Не затхлым, не сырым. Как будто здесь недавно проветривали.
Она поставила сумку на пол и медленно прошла в комнату. Шторы на окне оказались полуприкрыты. Ирина точно помнила, что открывала их до конца в последний раз. Окно тоже было приоткрыто — не настежь, а так, будто кто-то ушёл и забыл закрыть.
Она прошла на кухню. На столе стояла чистая круглая чашка — не её, которую она оставила в шкафу. А другая, с небольшим сколом по краю. Ирина подошла ближе и увидела на дне ещё мокрое пятно. Кто-то пил из неё недавно.
Рука невольно потянулась к шкафу, где обычно хранились лекарства. Коробка с таблетками от давления лежала там же, где она её оставляла. Только теперь пачка была открыта, а блистер — наполовину пуст.
Ирина вышла в коридор. У вешалки на полу лежала пара мужских тапочек, которых раньше не было.
Она вернулась в комнату, села на стул у окна и подумала, что сейчас, по всей видимости, придётся что-то делать. Но что именно — она пока не знала.
Ирина сидела на стуле и медленно привыкала к мысли, что в квартире всё-таки кто-то живёт. Не просто был. А живёт — сейчас, с каким-то постоянством.
Она встала и прошла в мамину комнату. Постель была заправлена, но не так аккуратно, как при жизни мамы. Одеяло лежало чуть криво, подушка была сдвинута в угол. На старом комоде стояли две фотографии: мамина со свадьбы и детская — Ирины в пять лет. Раньше их здесь не было. Ирина убрала всё в шкаф ещё в тот приезд после похорон.
Она открыла шкаф. Вещи мамы лежали на своих местах, но рядом появилась мужская рубашка — старая, выцветшая, с длинным рукавом. На плече — небольшое пятно от масла. Ирина взяла её, понюхала. Пахло стиральным порошком и чем-то ещё — мужским, незнакомым.
Она вернулась на кухню и открыла холодильник. Там стояла бутылка кефира со вчерашней датой и кусок сыра в пакете. Всё свежее.
— Кто вы? — тихо спросила Ирина у пустоты квартиры.
Ответом было только ровное гудение старого холодильника.
Она села за стол. Смотрела на чашку. Думала, что нужно уходить. Или остаться. Или позвонить в участок. Но вместо этого просто сидела и ждала, как будто кто-то должен был сейчас вернуться и всё объяснить.
Через полчаса послышался звук ключа.
Ирина не встала. Только выпрямила спину.
Дверь открылась. На пороге стоял мужчина лет шестидесяти. Высокий, сутулый, с седыми висками. В руках — пакет с продуктами и газета. Он вошёл, поставил пакет на тумбу и только тогда заметил её.
Мужчина замер. Лицо его осталось спокойным, только глаза чуть расширились.
— Здравствуйте, — сказал он тихо. Голос был низкий, немного хрипловатый.
Ирина встала.
— Кто вы?
Он поставил газету рядом с пакетами. Посмотрел на неё внимательно, как будто сверял с какой-то внутренней картинкой.
— Я — Виктор. Виктор Андреевич. Жил здесь последние три месяца.
— Это моя квартира.
— Я знаю.
Она ждала объяснений. Он молчал. Потом вздохнул и произнёс, будто оправдываясь:
— Ваша мама пустила. Ещё весной. Перед тем, как её увезли. Сказала — если что-то случится, пусть кто-нибудь здесь живёт. Чтоб не пусто было.
Ирина села обратно. Не потому что поверила. Просто ноги вдруг стали очень тяжёлыми.
— Почему вы не ушли после её смерти?
Виктор посмотрел в окно.
— Не знаю. Думал, что уйду. Каждый день думал. А потом не смог. Здесь всё её. И одновременно — уже не совсем. Странно объяснять.
— Вы жили здесь с ней?
— Нет. Только последние недели. Она звала иногда принести лекарства, посидеть. Я с гаража напротив. Мы с ней… иногда разговаривали. Про жизнь про разное.
Он открыл пакет, достал молоко и поставил в холодильник.
— Я не знал, что вы приедете. Если хотите, я уйду. Сегодня же.
Ирина смотрела на его руки. Они были рабочие, чистые, и он двигался по кухне так, будто давно в ней живёт.
— Вы оставили тапочки, — сказала она.
— Да. Ваши старые выбросил — порвались. Купил новые, размеры не знал, так что свои поставил.
Ирина встала и прошла к окну. Открыла его шире. Внизу шумел двор, дети кричали. Она стояла спиной к Виктору и говорила, не оборачиваясь:
— Я не знаю, что теперь делать с квартирой. Думала продать.
— Понятно.
— А вы жили здесь и не трогали ничего?
— Старался. Только полы помыл пару раз. И окно открывал. Деньги на коммуналку клал — ваша мать просила.
Она обернулась. Он смотрел на неё спокойно, без вызова и без жалости.
— Вы же не собирались здесь жить постоянно?
— Нет. Только пока не разберусь со своим. Дом у родителей в районе продаю, пока без крыши.
Ирина кивнула. Потом неожиданно для себя самой произнесла:
— Тогда оставайтесь сегодня. Я не знаю, что решу. Но сегодня — оставайтесь.
Он кивнул, как будто это было самым обычным делом.
— Хорошо. Я на кухне посижу.
Ирина прошла в мамину комнату, села на кровать и посмотрела на фотографии. Теперь их было три. На последней — она и мама в парке, совсем недавно. Фото держалось на скотче, приклеенном к стеклу комода.
Она услышала, как Виктор открыл воду на кухне и поставил чайник.
В коридоре тихо хлопнула дверь. Раздался осторожный стук по косяку.
— Хотите чаю? — спросил он оттуда.
— Хочу, — ответила Ирина.
И впервые за всё это время почувствовала, что в квартире стало чуть теплее.