Весной 1956 года Вера собралась замуж и впервые попросила у матери свидетельство о рождении.
До этого бумага ей не требовалась. В колхоз её записали по спискам, паспорт обещали выдать после свадьбы, а в район она выбиралась лишь дважды — один раз на ярмарку, другой к зубному, который вырвал не тот зуб и велел не жаловаться.
— Где оно лежит? — спросила Вера, перебирая в сундуке полотенца.
Аксинья, сидевшая у печи, не сразу подняла голову.
— Что?
— Свидетельство. Павел говорит, без него нас в сельсовете не распишут.
— Распишут.
— Он узнавал.
— Много он знает.
Вера выпрямилась. Она привыкла, что мать отвечает резко, но в этот раз резкость была не обычной. Аксинья держала на коленях клубок шерсти и так туго тянула нить, что та впилась ей в палец.
— Мам, ты куда его убрала?
— Не помню.
— Ты помнишь, в каком году соседская корова телилась, а это не помнишь?
Аксинья отложила вязание.
— В сельсовете копию дадут. Сходишь завтра.
На следующий день секретарь долго листала толстую книгу, потом сняла очки и позвала председателя.
— Аксиньина Вера? — переспросил тот. — Так она разве здесь записана?
Вера стояла у стола, прижимая ладонь к карману, где лежали Павловы документы.
— А где ещё?
Председатель перевернул несколько страниц.
— За сорок первый год часть книг пропала. Во время эвакуации. Но твоя мать тогда уже принимала роды, должна была сама запись подать.
— Значит, подала.
— Значит, надо у неё спросить.
Домой Вера шла через поле, хотя по дороге было короче. Снег у межи ещё не сошёл, в колеях стояла мутная вода. Ей казалось, что мать просто потеряла бумагу и теперь стыдится признаться. Аксинья могла неделями искать ложку, которую сама положила в печь, но никогда не говорила: «Забыла».
У калитки Вера увидела Павла. Он чинил забор, раскладывая гвозди на ладони.
— Нашла?
— Нет.
— Так восстановят.
— Наверное.
Он посмотрел внимательнее, но расспрашивать не стал. За это Вера его и выбрала: Павел не лез туда, куда его не звали.
Аксинья ждала на кухне. Перед ней лежал ключ на длинной бечёвке.
— В амбаре, — сказала она. — Нижний ящик стола. Там метрики, списки рожениц, записи военных лет. Найдёшь свою фамилию — принесёшь мне. Остальное не трогай.
— Почему сама не сходишь?
— Нога болит.
Нога у неё не болела. Утром Аксинья носила воду и ругалась на скользкое крыльцо.
В амбаре пахло сухими яблоками, мышами и старой бумагой. Стол стоял у стены под мешками. Нижний ящик разбух от сырости, и Вера долго тянула его на себя, пока дерево не скрипнуло.
Внутри лежали тетради, перевязанные бинтом. На обложках — годы и названия деревень. Сорок первый, сорок второй, сорок третий.
Вера нашла год своего рождения и стала листать.
Записи были короткими: фамилия женщины, время родов, пол ребёнка, состояние матери. Возле некоторых имён стояли кресты.
На августовской странице она увидела знакомую фамилию.
«Крылова Мария Степановна. Девочка. Мать умерла через два часа».
Ниже рукой Аксиньи было добавлено:
«Ребёнок передан А. Ф. Селивановой».
Селивановой была Аксинья.
Вера перечитала запись, закрыла тетрадь и тут же открыла снова. Рядом лежал выцветший снимок: молодая женщина в светлом платье держала на руках младенца. На обороте было написано: «Маша с Верочкой. Июль 1941».
За дверью амбара хрустнул снег.
— Я же сказала остального не трогать, — произнесла Аксинья.
Вера медленно повернулась.
Мать стояла в дверях без платка. Ветер шевелил её седые волосы, и от этого она казалась старше, чем утром.
— Кто такая Мария Крылова?
Аксинья вошла, прикрыла дверь и сняла со стола фотографию.
— Положи тетрадь.
— Кто она?
— Женщина из Верхних Луг.
— Моя мать?
Аксинья вытерла снимок краем рукава, хотя на нём не было пыли.
— Да.
Вера ждала продолжения. Аксинья молчала.
— А ты кто?
— Я тебя вырастила.
— Я спросила не это.
— Другого ответа у меня нет.
Вера вышла из амбара, оставив дверь открытой. Мать окликнула её один раз, но не пошла следом.
До вечера Вера сидела на берегу речки. Лёд возле камышей уже потемнел, вода проступала в трещинах. Она пыталась вспомнить хоть один случай, когда Аксинья сказала: «Ты похожа на меня». Не вспомнила. Зато вспомнила, как в детстве соседки разглядывали её светлые волосы и спрашивали, в кого такие. Мать отвечала: «В зиму».
Павел нашёл её, когда начало темнеть.
— Аксинья Фёдоровна сказала, ты здесь.
— Она мне не мать.
Он сел рядом, положил на землю рукавицы.
Вера рассказала всё сразу, не подбирая слов. Павел слушал, глядя на лёд.
— Ты знал? — спросила она.
— Нет.
— В деревне знали?
— Не думаю.
— Здесь все всё знают.
— Не всегда.
Она повернулась к нему.
— Ты теперь передумаешь?
— Насчёт чего?
— Жениться.
Павел нахмурился.
— А что в тебе изменилось с утра?
— Фамилия. Мать. Вся жизнь.
— Жизнь твоя та же. Просто ты про неё узнала больше.
Вера встала.
— Тебе легко говорить. У тебя отец на кладбище, мать дома, братья по всей округе. А у меня была одна мать, и та оказалась чужой.
— Чужой она тебе сегодня стала или семнадцать лет назад?
Вера ничего не ответила и ушла.
Ночевала она у Павловой сестры. Утром та принесла молока и не задала ни одного вопроса. К полудню пришла Аксинья.
— Поговорить надо, — сказала она.
Вера не пригласила её сесть.
— Говори.
Летом сорок первого Аксинья работала акушеркой на три деревни. Мужчины ушли на фронт, лошадей забрали, рожениц возили на телегах или не возили вовсе.
Мария Крылова приехала в Нижние Броды из Ленинграда к тётке. Её муж служил где-то под Псковом. В июле начались бомбёжки железной дороги, почта почти не ходила. Роды начались раньше срока.
— Она была слабая, — сказала Аксинья. — Кровь остановить не смогли. Перед смертью просила найти мужа. Адрес дала. Я письмо отправила, потом ещё одно. Оба вернулись.
— И ты решила оставить меня себе?
— Сначала не решила. Твоя тётка умерла зимой. В деревне голод был. Детей по домам разбирали, кто мог. Я могла.
— Почему не сказала потом?
Аксинья посмотрела в окно.
— Сначала боялась, что заберут. Потом ты меня мамой назвала. Потом всё откладывала.
— А отец?
— Не знаю.
— Не искала?
— Искала после войны. В списках погибших его не было. В часть писала — расформирована. В Ленинград письмо отправляла, вернулось.
Вера достала фотографию, которую унесла из амбара.
— Почему здесь написано «Маша с Верочкой», если снимок сделан в июле, а в книге я родилась в августе?
Аксинья побледнела.
— Где ты его взяла?
— Он лежал в тетради.
— Дату могли перепутать.
— Кто написал?
— Не знаю.
Вера подошла ближе.
— Ты знала её до родов?
Аксинья долго молчала, потом села на лавку.
Мария была её младшей сестрой.
Они не виделись восемь лет. В семнадцать лет Маша уехала в Ленинград, поссорившись с отцом. Писала редко, потом перестала совсем. Когда началась война, вернулась беременная, но в родной дом не пошла. Жила у дальней родственницы в Верхних Лугах и попросила никому не говорить.
— Почему?
— Потому что муж у неё был не муж. Женатый человек. Обещал развестись, не развёлся. Она стыдилась.
— Значит, ты мне не чужая.
— Я тебе тётка.
— А почему записала меня Селивановой без усыновления?
— Тогда не до бумаг было. Председатель поставил печать, и всё.
— Поэтому в сельсовете нет записи?
— Поэтому.
Вера смотрела на женщину, которую всю жизнь называла матерью. Теперь сходство стало заметным: одинаковая складка у рта, привычка прижимать большой палец к ладони, когда трудно говорить.
— Ты могла сказать раньше.
— Могла.
— Почему не сказала перед свадьбой сама?
— Хотела.
— Когда? После первого ребёнка? Перед смертью?
Аксинья поднялась.
— Документы восстановим. В район съездим. Я всё подтвержу.
— Я не про документы.
— А я больше ничего исправить не могу.
Она ушла, не попрощавшись.
Через три дня Вера услышала, что Аксинью вызвали на роды в Верхние Луга. Ночью началась метель, дорогу замело. Женщина рожала тяжело, а фельдшер застрял в районе.
К утру за Верой прибежал мальчишка.
— Аксинья Фёдоровна велела тебя позвать.
— Зачем?
— Воду носить. Там плохо.
Вера сначала отказалась. Потом увидела, как мальчик переминается в мокрых валенках, и надела полушубок.
В доме роженицы было жарко и тесно. Аксинья стояла у кровати, засучив рукава. Она не посмотрела на Веру, только велела кипятить бельё и держать лампу.
Работали молча. Женщина кричала, потом перестала, и это было страшнее. Аксинья говорила с ней ровно, заставляла дышать, ругалась, когда та закрывала глаза.
Через час родился мальчик. Он не закричал.
Аксинья растирала его полотенцем, прижимала ухо к груди, снова растирала. Вера держала лампу и видела, как дрожат у неё пальцы.
Наконец ребёнок издал слабый хрип.
— Ещё, — сказала Аксинья. — Давай ещё.
Мальчик заплакал.
Мать ребёнка тоже заплакала, не открывая глаз. Аксинья завернула младенца и передала Вере.
— Держи крепче.
Вера взяла его неловко. Мальчик был тёплым, мокрым и сердитым. Его маленькая ладонь упёрлась ей в подбородок.
— Так ты меня держала? — спросила она.
Аксинья мыла руки в тазу.
— Так.
— А она была жива?
— Два часа.
— Успела подержать?
— Успела.
— Что сказала?
Аксинья вытерла руки и села.
— Сказала, что назовёт Верой. Потому что больше ей надеяться не на что.
Они вернулись домой вечером. Метель стихла, над полем показались звёзды. У калитки Аксинья остановилась.
— Павел приходил. Спрашивал, когда свадьба.
— Что ты ответила?
— Что это не моё дело.
Вера сняла с забора застрявшую ветку.
— Через две недели.
Аксинья кивнула.
— В сельсовет я с тобой поеду.
— Поедешь.
В день свадьбы Аксинья пришла раньше всех. Принесла свидетельство, восстановленное по решению районного суда. В графе «мать» стояло имя Марии Крыловой. В графе «отец» — прочерк. Фамилия у Веры осталась Селиванова.
— Можно было изменить, — сказала Аксинья. — Я не стала без тебя.
Вера прочитала бумагу и положила её в сумку.
— Правильно.
После регистрации Павел вынес из сельсовета стол, поставил во дворе. Кто-то принёс гармошку, кто-то пироги. Аксинья держалась в стороне, поправляла скатерть и проверяла, всем ли хватило чашек.
Когда гости начали расходиться, Вера подошла к ней с фотографией.
— Я хочу повесить её дома.
— Повесь.
— А рядом поставлю нашу.
Аксинья нахмурилась.
— Какую ещё нашу?
— С ярмарки. Где мне семь, а ты в своём смешном платке.
— Платок хороший был.
— Был ужасный.
Аксинья взяла фотографию Маши и долго смотрела на неё. Потом отдала обратно.
— Рамки одинаковые купи, — сказала она. — А то криво будет.