Прошло четыре года с того дня, как Вадима не стало, а в его мастерской во дворе до сих пор пахло стружкой, сосновой смолой и сухим машинным маслом. Я заходила туда редко — только чтобы протереть пыль на верстаке и проверить, не протекает ли старая крыша. Свекровь, Елизавета Андреевна, качала головой каждый раз, когда видела меня с ключом: «Надо продать инструмент, Лена. Зачем тебе эта память, только сердце рвёшь». Но продать означало окончательно отпустить, а я всё ещё ловила себя на мысли, что вечерний шаркающий шаг у калитки — это его шаг.
В тот четверг Елизавета Андреевна приехала без предупреждения, на междугороднем автобусе, с пухлым кожаным портфелем. В таких портфелях её покойный муж, свёкор мой, носил чертежи из проектного бюро.
— Пора, — сказала она, не разуваясь в прихожей и аккуратно ставя портфель на сундук. — Годы идут, Лена. Ты молодая женщина, тебе тридцать пять. Нельзя жить в склепе. Тут бумаги Вадима, которые я забрала из его городской квартиры ещё до вашей свадьбы. Перебери и выбрось всё лишнее.
Она уехала тем же вечером, отказавшись от чая. А я осталась одна перед раскрытым портфелем.
Внутри лежали старые студенческие зачётки, гарантийные талоны на давно выброшенную технику, черновики его первой дипломной работы по проектированию деревянных перекрытий. Всё было знакомым, проходным, бытовым. Я уже собиралась сложить всё обратно, когда из папки с чертежами выпал узкий бланковый листок, пожелтевший по краям.
Это была квитанция мебельной фабрики из соседней области, датированная майским днём две тысячи четырнадцатого года. До нашей встречи с Вадимом оставалось ещё три года. В графе «Наименование товара» значилась детская кроватка из массива бука и пеленальный комод. Сумма была внесена полностью. А ниже, в строке получателя, стояла не подпись Вадима, а аккуратный женский почерк: «Товар получен в полном объёме. М. Кравцова».
Я перевернула листок. На обороте карандашом был набросан адрес: посёлок Сосновый Бор, улица Зелёная, дом двенадцать. И короткая приписка рукой Вадима: «Каждый месяц до восемнадцатилетия. Без задержек».
Руки у меня не задрожали, но в горле встал сухой, шершавый ком. Вадим никогда не говорил об этом поселке. Он вообще мало рассказывал про годы до нашего знакомства, списав всё на скучную работу в провинциальном бюро. Мы прожили вместе семь лет, и я была уверена, что знаю каждый угол его души.
На следующее утро я заперла дом, села в свою старую «Ладу» и выехала в сторону Соснового Бора. Триста километров дороги пролетели как во сне. Нужный дом оказался невысоким бревенчатым строением с резными наличниками, выкрашенными в голубой цвет. На калитке висел простой железный крючок.
Я потянула за засов, прошла по узкой дорожке из выцветшего кирпича и поднялась на крыльцо. Дверь открыла женщина лет сорока — с зачёсанными назад темными волосами и глубокой морщинкой между бровей. На ней был простой трикотажный свитер, а на руках — следы въевшейся сажи, будто она только что чистила печь.
— Вы к кому? — спросила она, разглядывая меня без испуга, но с настороженным прищуром.
— Я ищу М. Кравцову, — сказала я, вытаскивая из кармана сложенную квитанцию. — Меня зовут Елена. Я жена Вадима.
Женщина замёрзла на месте. Ее взгляд медленно опустился на пожелтевший листок в моих руках, затем она посмотрела мне за спину, на пустую улицу, и тихо произнесла:
— Его нет в живых уже четыре года, — сказала я раньше, чем она успела спросить.
Она тяжело вздохнула, отступила в глубь темной прихожей и кивнула на дверь:
— Заходите. Только тихо, Матвей сейчас вернется из школы.
Прихожая пахла высушенной чабрецовой травой, топленым молоком и старыми книгами. Маргарита — так она представилась, наливая в фаянсовые кружки кипяток, — двигалась по кухне быстро и бесшумно, будто привыкла экономно расходовать каждое движение.
— Вы думаете, я была его любовницей? — спросила она прямо, не садясь за стол и опираясь руками о край кухонного буфета.
— Я ничего не думала, пока не нашла эту бумагу, — ответила я, глядя на то, как пар поднимается над кружкой. — Вадим никогда не упоминал ни вас, ни Сосновый Бор, ни… Матвея.
— И правильно делал, — ровным, сухим голосом отозвалась Маргарита. — Он дал слово моему отцу, что ноги его здесь не будет. И слово держал. А деньги… деньги он присылал почтовыми переводами на имя моей сестры, чтобы в поселке не болтали.
— Переводы прекратились четыре года назад? — уточнила я.
— В мае четырнадцатого, когда Вадима не стало, — кивнула она. — Я тогда поняла, что что-то произошло. Искать вас не стала — зачем? У меня своя жизнь, у него была своя.
Я достала из сумки распечатку из банка, которую успела взять перед выездом. Из нее следовало, что ежемесячно, пятнадцатого числа, с личного счета Вадима автоматически уходила определенная сумма. Счет был оформлен еще до нашей свадьбы, и я никогда не вникала в его детали, доверяя мужу полностью.
— Матвей — его сын? — спросила я, хотя внутри уже знала ответ.
Маргарита молчала долго. Она подошла к окну, поправила выцветшую ситцевую занавеску и посмотрела на улицу.
— Вадим не был плохим человеком, Лена, — произнесла она, не оборачиваясь. — Он просто переоценил свои силы. Мы познакомились, когда он только окончил институт и приехал к нам на лесопилку технологию настраивать. Нам казалось, что это любовь. А когда я забеременела, выяснилось, что его отец — человек серьезный, с планами на сына, — уже нашел ему место в области и невесту из хорошей семьи. Мой отец, узнав, что Вадим сомневается, просто выставил его за порог с вещами. Сказал: «Слюнтяи нам в семье не нужны. Сам уходишь — обратно не приползай».
— И Вадим ушел? — спросила я.
— Ушел, — сказала Маргарита. — Но перед уходом купил мебель для детской и поклялся, что мальчик ни в чем не будет нуждаться. Я сначала отказывалась от помощи, гордая была. Но когда Матвей родился с пороком сердца и потребовались дорогие лекарства, пришлось наступить себе на горло. Вадим оплатил две операции. Если бы не он, сын бы не выжил.
Входная дверь в прихожей стукнула, и раздался громкий, срывающийся на бас мальчишеский голос:
— Мам, я ключи у порога выронил, не видела?
На кухню вошел высокий мальчик лет двенадцати в синей школьной куртке с перекинутым через плечо рюкзаком. У него были такие же, как у Вадима, чуть топорщащиеся уши, темно-русые вихры и привычка прищуривать правый глаз, когда он смотрит на незнакомого человека.
Он замер в дверном проеме, переводя взгляд с матери на меня.
— Здравствуйте, — буркнул он, сдергивая шапку.
— Это… знакомая твоего отца, Матвей, — тихо сказала Маргарита.
Мальчик насупился, поправил лямку рюкзака и посмотрел на меня с легким вызовом:
— Он опять приехать не смог?
Кухня погрузилась в звенящую тишину. Я увидела, как Маргарита сжала пальцы так, что побелели костяшки.
— Он… не может приехать, Матвей, — проговорила я, стараясь держаться ровно. — Но он очень хотел, чтобы у тебя всё было хорошо.
Мальчик пожал плечами, пробормотал что-то про невыполненные уроки и ушел в дальнюю комнату, громко прикрыв за собой дверь.
Маргарита опустилась на стул напротив меня.
— Он думает, что отец работает на Севере на строящемся объекте, — прошептала она. — Я не смогла сказать ему правду, когда он был маленький, а потом… потом уже не знала, как начать. Вадим присылал ему на день рождения чертежные наборы и книги по архитектуре. Матвей думает, что отец просто очень занят.
Я достала из сумочки плотный конверт, в который перед отъездом переложила сохраненные сбережения из мастерской Вадима — деньги, которые он откладывал с продаж своих деревянных изделий.
— Это его, — сказала я, двигая конверт по столу. — По закону часть имущества Вадима принадлежит его сыну. Я оформить документы помогу, если согласитесь.
Маргарита посмотрела на конверт, затем на меня:
— Зачем вам это, Лена? Вы могли просто выбросить ту квитанцию. Забыть, как кошмарный сон.
Я поднялась со стула, подошла к вешалке и сняла свое пальто. На душе не было ни злости, ни обиды на Вадима. Было лишь странное, почти физическое ощущение, будто огромный, запутанный узел, который давил мне грудь четыре года, наконец ослаб.
— Я четыре года думала, что Вадим унес с собой какую-то страшную тайну, — сказала я, застегивая пуговицы. — А он просто бороздил эту жизнь как умел. Ошибался, трусил перед отцом, но пытался исправить то, что натворил.
Я вышла на крыльцо. Осенний воздух был чистым и колким. Из окна дальней комнаты на меня смотрел мальчик с вихром на лбу. В руках он держал старый деревянный угольник — инструмент, который Вадим когда-то сделал своими руками в той самой мастерской, где до сих пор пахло сосной.