По пятницам в 19:40 Григорий Павлович подходил к кассе и говорил:
— Два до Берёзовки. Рядом.
Вера уже не спрашивала, кто поедет со вторым билетом. Первые три раза спрашивала. Он отвечал: «Мало ли», складывал оба билета в нагрудный карман и шёл к автобусу один.
В Берёзовке зимой оставалось человек сорок. Автобус добирался туда полтора часа, ночевал у магазина и возвращался утром. Григорий Павлович ездил каждую неделю, хотя, по словам водителя, его дом стоял заколоченный и печь там давно никто не топил.
— Может, на могилу, — предположила напарница.
— На кладбище в декабре с ночёвкой?
— У людей свои порядки.
Вера перестала гадать. На автостанции и без того хватало чужих порядков: женщина с клеткой, в которой никогда не было видно животного; близнецы, ездившие в разные города и менявшиеся рюкзаками; парень, каждое воскресенье провожавший автобус, но не садившийся.
В последнюю пятницу января пошёл ледяной дождь. Рейсы задерживали, люди ругались, кассовый принтер жевал бумагу. Григорий Павлович пришёл мокрый, без шапки и впервые попросил один билет.
— А второй? — вырвалось у Веры.
Он поставил на стойку старую кожаную перчатку.
— Не надо больше.
Пока она оформляла билет, он кашлянул, опёрся ладонью о стекло и медленно съехал на пол.
Скорая приехала через двенадцать минут. Перед тем как его увезли, Григорий Павлович ухватил Веру за рукав.
— В кармане записка. Если придёт — отдайте.
— Кто придёт?
— Нина.
Автобус в Берёзовку отменили. Вера закрыла кассу после одиннадцати и только тогда нашла записку, приколотую булавкой к подкладке оставленной перчатки: «Нина Андреевна Соловьёва. Если она всё-таки спросит про Берёзовку, скажите: ключ под левым наличником. Я ждал, пока мог».
Утром Вера позвонила в больницу. Григорий Павлович был жив, но разговаривать не мог. Его перевели в областной сосудистый центр.
Записку она положила в ящик с забытыми вещами.
Прошла неделя. Потом вторая. Вера начала думать, что Нина Андреевна давно умерла или никогда не собиралась приходить.
В конце февраля перед кассой остановилась женщина лет шестидесяти. На ней было серое пальто и две разные перчатки: чёрная на правой руке, коричневая кожаная на левой.
— До Берёзовки билет есть?
— На какое число?
— На сегодня. Последний рейс.
Вера открыла ящик и достала перчатку. Женщина увидела её, но не протянула руку.
— Где он?
— В областной больнице. Вы Нина Андреевна?
— Была когда-то.
Автобус уже подали. Водитель дал короткий гудок, торопя троих пассажиров. Вера протянула записку через окошко.
Нина прочла, сложила бумагу и неожиданно спросила:
— Вы Ларисина дочь?
Вера не сразу ответила. Её мать звали Ларисой Соловьёвой. Она умерла пять лет назад и никогда не говорила, что у неё есть родственники в Берёзовке.
— Откуда вы её знали?
Женщина надела вторую перчатку. Пара оказалась одной.
— Я её мать.
Водитель снова посигналил. Нина не обернулась.
— У моей матери не было матери, — сказала Вера. — Она выросла в интернате.
— Я знаю, где она выросла.
— Тогда вы не её мать.
Нина аккуратно разгладила записку и убрала в кошелёк.
— Это справедливо. Но билет мне всё равно продадите?
Вера посмотрела на часы. До отправления оставалось три минуты.
— Я поеду с вами.
Она позвонила напарнице, соврала про сломавшийся замок в кассе и впервые за четыре года ушла со смены раньше. В автобусе они сели через проход. Нина смотрела в окно, будто дорога могла исчезнуть, если отвлечься.
За городом началась метель. В свете фар снег летел навстречу машине, и водитель сбавил скорость.
— Почему мама была в интернате? — спросила Вера.
— Потому что я написала отказ.
— Это я поняла. Почему?
— Мне было семнадцать. Грише — девятнадцать. Его отец сказал, что если мы оставим ребёнка, он выгонит Гришу из дома и добьётся, чтобы его не взяли в техникум. Мой отец сказал примерно то же самое, только другими словами. Мы решили, что заберём Ларису через год, когда встанем на ноги.
— И не встали?
— Встали. Но не вместе.
Нина рассказала без оправданий. Григория отправили в армию, её увезли к тётке в другой город. Письма возвращались. Когда он вернулся, Ларису уже перевели из дома младенца в другой район. Им обоим сказали, что девочку удочерили.
— Это была неправда?
— Наполовину. Её брали в семью, но через четыре года вернули. Гриша узнал об этом позднее и нашёл её в интернате. Пришёл знакомиться. Она спросила, где мать. Он сказал, что я умерла.
Вера повернулась к окну.
— Очень благородно.
— Он думал, что защищает меня. А заодно себя. Лариса выгнала его. Потом он следил за ней издалека: знал, где учится, когда вышла замуж, что родилась вы. Но подойти больше не решился.
— А вы?
— Я ничего не знала до прошлого года. Нашла Гришу через одноклассников. Он рассказал, что Лариса умерла. Сказал, у неё осталась дочь. Имя не назвал.
— Почему?
— Боялся, что я сделаю то, на что у него не хватило совести: приду к вам и попрошу назвать меня бабушкой.
Автобус качнуло на выбоине. Нина ухватилась за сиденье.
— И зачем Берёзовка?
— Там дом его матери. Когда-то мы договорились: если один из нас найдёт Ларису, оставит в доме письмо, а второй будет приезжать и проверять. Детская клятва. Я думала, он давно продал дом.
— Он покупал два билета каждую неделю.
Нина закрыла глаза. Вера ожидала слёз, но женщина только сильнее сжала ручки сумки.
В Берёзовке водитель высадил их у магазина и предупредил, что утром может не выбраться из-за снега. Дом Григория Павловича стоял на краю деревни. Левая планка наличника поддалась не сразу. За ней оказался ключ, завёрнутый в полиэтилен.
Внутри пахло холодной древесиной. На столе стояли две кружки вверх дном, в печи лежали сухие щепки. Григорий приезжал не в заброшенный дом: он готовил его к чьему-то приходу.
В буфете Нина нашла жестяную коробку. Там лежали письма, адресованные Ларисе, — по одному на каждый год начиная с 1983-го. Ни одно не было отправлено.
— Он всегда много писал и мало говорил, — сказала она.
Вера взяла верхний конверт. На нём стояла дата прошлого декабря и её собственное имя.
В письме Григорий Павлович сообщал, что приходится ей дедом. Не просил о встрече и не объяснял, почему молчал. Описывал дом, старую яблоню и сундук с мамиными школьными тетрадями, которые забрал из интерната перед его закрытием. В конце приписал: «Если не захотите знать нас, дом всё равно ваш. Ларисе от нас не досталось ничего, кроме путаницы».
— Он знал, кто я, — сказала Вера.
— Похоже.
— Каждый раз подходил к моей кассе и молчал.
— Гриша умел ждать так долго, что ожидание начинало казаться поступком.
Нина растопила печь. Вера поднялась на чердак и нашла сундук. В тетради за восьмой класс мама писала сочинение о семье: «Мои родители — неизвестные хорошие люди. Я предпочитаю думать, что они не смогли меня найти».
Вера спустилась с тетрадью и положила её перед Ниной.
— Она оставила вам удобную версию.
— Вижу.
— Я не знаю, что с вами делать.
— Ничего. Утром уедем.
Нина не притронулась к тетради. Ночью они спали в разных комнатах. Вера несколько раз просыпалась от скрипа половиц: Нина ходила к печи, подкладывала дрова и возвращалась.
Утром автобус не пришёл. Водитель позвонил и сказал ждать до вечера. Вера набрала областную больницу. Григорий Павлович пришёл в сознание.
Через час они говорили с ним по видеосвязи. Он не мог произносить слова, только двигал пальцами здоровой руки. Увидев Нину, постучал два раза по одеялу. Она ответила двумя ударами по столу.
— Это у вас что? — спросила Вера.
— Наш старый сигнал, — сказала Нина. — «Я здесь».
Перед отъездом Вера достала из сумки два билета, которые напечатала машинально, когда закрывала кассу: свой и Нинин. Положила их в жестяную коробку поверх неотправленных писем.
На следующей неделе Григория Павловича перевели на реабилитацию. Нина уехала к нему. В пятницу в 19:40 перед кассой никто не появился.
Вера закрыла окно на перерыв, купила у напарницы два билета до областного центра и один положила в нагрудный карман — рядом с коричневой кожаной перчаткой, которую Нина оставила ей на хранение.