Отец хранил деньги в сахарнице с синими васильками. Не потому, что боялся банков, а потому, что верил: вор полезет в шкаф, под матрас и за книги, но не станет проверять сахар.
После инсульта он забывал, куда положил очки, называл Катю именем покойной жены и мог четыре раза за утро спросить, какой сегодня год. Сахарницу не забывал.
— Там было двадцать тысяч, — сказал он однажды. — Теперь двенадцать.
Катя пересчитала. Действительно двенадцать.
— Может, ты потратил?
— На что? На скачки?
Отец даже после болезни умел издеваться так, что становилось неловко за вопрос.
В квартиру имела ключ сиделка Раиса, спокойная женщина из соседнего дома. Она приходила по будням, готовила обед, измеряла давление и выводила отца гулять. За полгода Катя не замечала ничего подозрительного.
— Спросить у неё? — предложил муж.
— И что? «Вы не брали деньги из сахарницы?» Если не брала — оскорбим. Если брала — не признается.
— Поставь камеру.
Катя отказалась.
Через неделю пропал конверт с пенсионными документами, потом золотые серьги матери. Отец каждый раз говорил одно:
— Раиса взяла.
— Ты её видел?
— Не видел. Знаю.
Раиса выслушала обвинение молча, сняла фартук и положила на стол ключи.
— Я доработаю сегодня. Завтра ищите другую.
— Я не обвиняю, я пытаюсь разобраться.
— Разбирайтесь без меня. У меня уже была семья, где старик забывал, а дочь верила каждому слову, кроме моего.
Отец сидел у окна и смотрел на её руки.
— Серьги верни, — сказал он.
Раиса побледнела.
Катя всё-таки установила камеру. Спрятала на книжной полке так, чтобы в кадр попадали кухня и коридор. В первый день отец спал, Раиса больше не пришла. Вечером заглянул Катин брат Павел, привёз продукты и полчаса ругался, что сестра нанимает чужих людей вместо того, чтобы распределить уход в семье.
— Ты бы распределился для начала, — ответила Катя. — За месяц второй раз пришёл.
— Я работаю.
— Я тоже.
На третий день отец позвонил ей в офис.
— Сегодня заберут квартиру.
— Кто?
— Тот же, кто серьги взял.
Катя отпросилась и приехала раньше обычного. Отец спал. Сахарница стояла пустая. В ящике, где лежало свидетельство о собственности, остался только прозрачный файл.
Она открыла запись.
В 13:07 дверь отпер Павел. Прошёл на кухню, проверил, спит ли отец, и полез в сахарницу. Затем вошёл в комнату и вернулся с папкой документов.
Катя смотрела без звука. Брат шевелил губами, обращаясь к кому-то за пределами кадра.
Она включила громкость.
— Пап, я возьму только копии, — говорил Павел.
Из комнаты ответил ясный, совсем не больной голос:
— Бери оригиналы. Катя должна увидеть, что ты делаешь.
Отец не спал. Он помогал Павлу.
Катя прошла в спальню и поставила ноутбук перед отцом.
— Объясни.
Он посмотрел запись до конца, попросил воды и только потом сказал:
— Павел должен банку. Много.
— Поэтому ты отдал ему документы на квартиру?
— Не отдал. Там старое свидетельство, недействительное без выписки и паспорта.
— А деньги? Мамины серьги?
— Деньги он взял. Серьги я спрятал.
— Зачем ты обвинял Раису?
Отец отвернулся к окну.
— Чтобы ты поставила камеру.
Катя несколько секунд не понимала. Потом наклонилась ближе.
— Ты мог просто сказать, что Паша ворует.
— Ты бы пошла к нему. Он бы заплакал, рассказал про бизнес, детей, проценты. Ты бы отдала свои деньги. Уже отдавала.
Это было правдой. Два года назад Катя погасила брату кредит, о котором муж не знал.
— И ради этого ты оклеветал женщину?
— Я знал, что камера покажет.
— А если бы я не поставила?
Отец провёл ладонью по покрывалу, будто искал ответ в складках.
— Поставила же.
Катя позвонила Павлу. Он не отрицал. Приехал через час, бросил папку на стол и начал с обвинений: отец подставил, сестра следит, семья превратилась в полицейский участок.
— Где серьги? — спросила Катя.
— Какие серьги? Я их не брал.
— Деньги?
— Верну. Мне нужно было закрыть платёж до пятницы.
— Ты брал у человека, который может не вспомнить сумму.
— Он всё помнит, когда ему выгодно! Ты сама не видишь? Он нами играет.
Отец сидел в кресле, накрыв колени пледом. Во время ссоры его лицо стало отсутствующим. Он спросил, почему в квартире кричат и где мама.
Павел рассмеялся коротко и зло.
— Вот. Сейчас удобно ничего не помнить.
Катя попросила брата уйти. Он забрал куртку, но у двери обернулся:
— Когда он перепишет квартиру на Раису, не говори, что я не предупреждал.
На следующий день Катя пошла к сиделке. Раиса жила в однокомнатной квартире с дочерью и двумя внуками. Выслушав правду, она не удивилась.
— Он не думал, что я украла, — сказала она. — Он хотел, чтобы вы меня выгнали.
— Почему?
— Я нашла у него таблетки под матрасом. Он их не пил. Давление было высоким, я собиралась сказать врачу. Ваш отец решил, что вы отправите его в пансионат, если узнаете, что он не справляется.
Катя вспомнила его ясный голос на записи и внезапные провалы при Павле.
— Он притворяется?
— Иногда. Но болезнь настоящая. В этом и беда: вы уже не понимаете, где он хитрит, а где действительно потерялся.
— Вернитесь, пожалуйста.
— Нет. Я могу простить больного за обвинение. Но ваш отец использовал мою репутацию как вещь. Болезнь тут ни при чём.
Раиса вынесла пакет. Внутри лежали мамины серьги.
— Он положил их в мой карман в тот день, когда вы спросили. Я заметила дома. Хотела сразу отдать, потом решила, что без свидетелей нельзя.
Катя держала пакет за самый край.
— Значит, Паша был прав. Отец подставил вас.
— Павел был прав в одном и неправ во всём остальном. Такое бывает чаще, чем нам хочется.
Дома Катя высыпала серьги на стол. Отец потрогал одну пальцем.
— Мамины, — сказал он.
— Ты положил их Раисе в карман.
— Не помню.
— Сейчас правда не помнишь или хочешь, чтобы я снова гадала?
Он поднял на неё глаза. В них не было ни насмешки, ни привычной растерянности.
— Я испугался.
— Чего?
— Что вы с Пашкой решите за меня. Он возьмёт квартиру, ты отправишь меня туда, где удобно навещать по воскресеньям. Раиса сказала про таблетки. Я понял, что остался один против всех.
Катя села напротив.
— Ты остался не против всех. Ты сделал так, чтобы рядом никого нельзя было считать невиновным.
Они оформили доверенность только на оплату счетов и пригласили врача. Павел вернул половину денег, вторую пообещал к зиме. Катя не погасила его долг и впервые рассказала мужу про старый кредит.
Новая сиделка работала через агентство и каждый вечер записывала расходы. Камеру Катя не убрала, но отец знал, где она стоит.
Через месяц он позвал дочь на кухню и попросил снять устройство.
— Не хочу жить под наблюдением.
— А я не хочу снова искать правду по карманам чужих людей.
Он подумал и подвинул сахарницу.
— Тогда поставь её на видное место.
Катя переставила камеру на холодильник. Спрятать её там было невозможно. Рядом отец поставил сахарницу с васильками и положил внутрь записку: «Сегодня 14 июня. Здесь три тысячи двести рублей. Серьги у Кати».
На следующий день он дописал другим почерком: «Если я скажу, что меня обокрали, сначала покажите мне эту бумагу».
Подпись вышла неровной. Катя не стала поправлять дату: было уже пятнадцатое.