Красное окно зажигалось в 23:17. Ни минутой раньше, ни позже.
В старом доме напротив давно никто не жил. Первый этаж заколотили, на крыше росла берёза, но на третьем этаже каждую ночь загорался тёмно-красный свет. В нём появлялась женщина и подносила ладонь к стеклу.
Валя впервые увидела её после того, как дочь перестала отвечать на звонки.
С Лерой они поссорились из-за квартиры. Дочь хотела продать бабушкину двушку и уехать с мужем в Петербург. Валя отказалась подписывать документы: квартира была оформлена на обеих. Лера хлопнула дверью, сказала, что мать всю жизнь удерживает людей квадратными метрами, и заблокировала номер.
Прошло три недели. Зять отвечал, что Лера в порядке, просто не хочет разговаривать.
Муж Вали Сергей советовал оставить её в покое.
— Она взрослая. Остынет.
— Почему тогда ты не можешь ей дозвониться?
— Может, и меня заблокировала за компанию.
Он говорил это, не отрываясь от телевизора.
Женщина в окне стала Валиным доказательством, что по ночам кто-то ещё не спит. На второй день она подняла обе руки. На третий — постучала по стеклу. Звука через двор быть не могло, но Валя увидела движение пальцев.
— Там кто-то живёт, — сказала она Сергею.
— Дом расселили пять лет назад.
— В окне свет.
Он подошёл, посмотрел.
— Реклама с проспекта отражается.
В 23:17 проспектная вывеска действительно меняла цвет на красный. Но женскую фигуру реклама объяснить не могла.
Валя начала записывать наблюдения. «Понедельник — ладонь. Вторник — две руки. Среда — предмет круглый, похож на зеркало». В четверг женщина подняла плюшевого зайца с одним длинным ухом.
У Леры был такой. Валя сшила его из своей старой кофты, когда дочери исполнилось пять. Второе ухо получилось короче, и Лера называла зайца Косым.
— Он остался в бабушкиной квартире, — сказала Валя мужу. — В коробке на антресоли.
Сергей выключил телевизор.
— Ты ездила туда?
— Нет.
— Значит, показалось.
— Поедем сейчас.
— Ночь.
— Квартира наша.
Он отказался. Тогда Валя вызвала такси.
В бабушкиной квартире пахло пылью и старым линолеумом. Коробка стояла на антресоли. Зайца внутри не было.
Зато на столе лежала свежая квитанция за электричество и пустая чашка с засохшим кофейным следом. Кто-то приходил сюда недавно.
Валя позвонила Лере с незнакомого номера. Телефон был выключен.
Вернувшись домой, она дождалась 23:17. Красный свет загорелся. Женщина подняла зайца, затем медленно провела пальцем по горлу.
Валя закричала. Сергей выбежал из спальни, обнял её и отвёл от окна.
— Завтра поедем к врачу, — сказал он. — Я больше не могу делать вид, что всё нормально.
— Где Лера?
— В Петербурге.
— Покажи билет.
— Какой билет?
— Тот, который ты купил ей в прошлую пятницу. Я видела списание с нашей карты.
Сергей отпустил её. На стекле напротив женщина сняла красный платок с лампы, и лицо стало видно.
Это была Валя.
Не отражение — окно находилось под другим углом, да и фигура двигалась иначе. Вторая Валя взяла зайца и ушла в глубину комнаты.
— Ты тоже видишь? — спросила Валя.
Сергей смотрел не на дом, а на неё.
— Вижу свет.
— Там я.
— Тебе нужно лечь.
Валя оттолкнула его и схватила пальто. Сергей попытался забрать ключи, но она ударила его сумкой и выбежала.
Вход в старый дом был со двора. Доски на двери держались на одном гвозде. Внутри пахло сыростью, лестница осыпалась под ногами. На третьем этаже красная полоса света лежала под дверью.
Комната оказалась бывшей мастерской. На штативе стояла камера, рядом — проектор с красным фильтром. На стену выводилась запись: Валя у окна, снятая из их квартиры. Жесты повторялись по кругу с небольшими изменениями.
На столе лежал Косой и папка с фотографиями Леры.
Сергей догнал её, когда она листала снимки. Лера у вокзала, Лера в поезде, Лера входит в клинику с вывеской «Центр кризисной помощи».
— Где она?
— В безопасности.
— От кого?
— От тебя.
Сергей закрыл дверь и сел на ящик. В мастерской не было отопления, изо рта шёл пар.
— После вашей ссоры Лера пришла ко мне. Сказала, что больше не может участвовать.
— В чём?
— В том, как мы притворяемся, что ты не помнишь.
Валя перелистнула фотографию. На обороте стояла дата двухлетней давности.
— Эти снимки старые.
— Да. Лера уехала не три недели назад. Она уехала два года назад.
Сергей говорил медленно. Два года назад после смерти матери Валя перенесла тяжёлый срыв. Она забывала дни, повторяла разговоры, ждала Леру к ужину, хотя дочь уже жила в Петербурге. Иногда память возвращалась, и тогда Валя обвиняла семью во лжи. Врачи поставили диагноз, назначили лечение. Таблетки помогали, но Валя перестала их принимать.
— Ты говоришь, что я два года каждый день думаю, будто прошло три недели?
— Не каждый. Иногда ты всё помнишь. Вчера ты сама ездила в бабушкину квартиру и забрала зайца.
— Квитанция. Чашка.
— Твои.
— А проектор?
Сергей опустил голову.
— Это сделал я.
Он нашёл старую мастерскую, поставил камеру и смонтировал записи. Хотел заставить Валю заметить несостыковки, согласиться на лечение. Заяц должен был вызвать воспоминание, а жест у горла она поняла неправильно: на записи Валя поправляла ворот свитера.
— Ты решил напугать больного человека его же лицом?
— Я исчерпал разговоры. Ты выгоняла врачей, выбрасывала лекарства. В прошлый раз ушла искать Леру и тебя нашли на трассе.
— А билет?
— Еду к ней завтра. Она согласилась встретиться, если ты начнёшь лечение.
Валя подошла к камере. На карте памяти были десятки записей. На одной она сама устанавливала штатив вместе с Сергеем и объясняла план: «Если снова забуду, покажи мне красное окно. Красный я замечу».
— Это придумала я?
— В хороший день. Потом испугалась и велела всё убрать. Я не убрал.
В папке нашлось письмо Леры. Не обвинение и не прощание — список условий: врач, доверенность на оплату квартиры, никаких неожиданных приездов. В конце: «Мам, я люблю тебя, но не буду снова становиться доказательством твоей памяти».
Валя села на пол. Из соседней комнаты проектор продолжал бросать красный свет. На стене появлялось её лицо, ладонь касалась стекла и исчезала.
— Позвони ей.
— Сейчас почти час ночи.
— Значит, утром.
— Ты согласишься на врача?
— Не торгуй ею.
Сергей кивнул. Он выключил проектор, и мастерская стала обычной заброшенной комнатой.
Утром Лера ответила по видеосвязи. Валя сразу увидела, что дочь стала старше: короткая стрижка, морщина между бровями, кольцо на пальце, которого она не помнила.
— Ты вышла замуж?
Лера прикрыла глаза.
— Полтора года назад. Ты была на свадьбе по видеосвязи.
— Я не помню.
— Знаю.
Валя хотела спросить, почему её не привезли, но увидела в папке фотографию: она стояла у экрана в нарядном платье и держала бокал. На обороте своим почерком написала: «Лерина свадьба. Я была. Было хорошо».
— Я нашла запись, — сказала Валя. — И письмо.
— Какое у тебя сегодня число?
Валя посмотрела на Сергея. Он не подсказал.
— Не знаю.
Лера долго молчала, затем показала комнату: окно, книжную полку, детский рисунок в рамке.
— Это честный ответ, — сказала она. — С него можно начать.
Через месяц Валя легла в клинику на обследование. Память не вернулась целиком и не стала надёжной. Она вела календарь, записывала разговоры с согласия близких и училась спрашивать, а не ловить их на противоречиях.
Сергей разобрал оборудование в старом доме. Красный фильтр Валя оставила себе.
В день приезда Леры она повесила его на настольную лампу. В 23:17 окно стало красным. Лера стояла рядом и держала Косого.
— Зачем? — спросил Сергей.
— Чтобы завтра я знала: это было на самом деле.
Валя включила камеру, подошла к дочери и подняла ладонь. На этот раз никто не повторял движение из дома напротив.