Отец снял обои в маминой комнате, не предупредив Лену. Она увидела голые стены в субботу, когда приехала с продуктами. Николай Петрович стоял на стремянке и соскребал шпателем бумажные цветы, которые мама выбирала за год до смерти.
— Ты что делаешь?
— Ремонт.
— В этой комнате?
— А чем она особенная?
Лена не ответила. Два года они держали комнату закрытой. На кровати лежал мамин плед, в шкафу висели платья, на подоконнике стояла сухая герань. Отец говорил, что пока не готов разбирать вещи.
Теперь платья исчезли, мебель была сдвинута, а вдоль стены тянулся новый деревянный поручень.
— Для кого это?
— Для удобства.
— Чьего?
Отец спустился со стремянки. Правая рука у него дрожала, и шпатель тихо постукивал о пряжку ремня.
— Лена, не начинай.
Она заметила дрожь, но решила, что он устал. В коридоре стояли коробки с надписью «Ирина». Так звали женщину из соседнего подъезда, которая недавно овдовела. Лена несколько раз видела её с отцом у магазина.
— Ирина переезжает?
— Какая Ирина?
— Которой коробки.
Николай Петрович поставил шпатель в ведро.
— Не твоё дело.
Эти слова он раньше не говорил. Даже когда Лена в девятнадцать лет вышла замуж за человека, которого отец терпеть не мог, он сказал: «Твоё дело, но дверь открыта».
За обедом отец дважды уронил вилку. От помощи отказался и стал есть левой рукой. На холодильнике висел список лекарств: леводопа, прамипексол, мелатонин. Лена сфотографировала его тайком и вечером нашла назначения при болезни Паркинсона.
Она позвонила Ирине.
— Вы знаете, что происходит с папой?
— Знаю.
— И давно?
— С весны.
— Почему мне никто не сказал?
— Он запретил.
Лена приехала на следующий день без звонка. Отец был не один. Из маминой комнаты вышел молодой мужчина с рулеткой.
— Дверь расширим на восемь сантиметров, — сказал он. — Коляска пройдёт.
Увидев Лену, осёкся.
— Какая коляска? — спросила она.
Отец сидел на кухне, обхватив чашку обеими руками.
— Не сейчас.
— А когда? Когда ты не сможешь открыть дверь?
— Не ори.
— Ты болен, переделываешь квартиру, собираешь вещи какой-то Ирины, а я должна не орать?
Николай Петрович встал слишком резко. Чашка выскользнула и разбилась. Он сделал шаг, нога будто приклеилась к полу. Молодой замер в дверях.
— Папа?
Отец медленно повернул к ней лицо.
— Коробки не Ирины. Они для Ирины. И ты сейчас поедешь со мной, чтобы узнать, кому на самом деле принадлежала эта комната.
Они поехали в пансионат на окраине. Ирина ждала у входа — не соседка, а женщина лет шестидесяти в форме администратора. Она провела их в сад, где под навесом сидела пожилая женщина с коротко остриженными волосами.
— Это Тамара Сергеевна, — сказал отец. — Мамина сестра.
Лена знала, что у матери была младшая сестра, погибшая в детстве. Так рассказывали всю жизнь.
Тамара посмотрела на Николая Петровича и улыбнулась.
— Коля пришёл. А это кто?
— Лена. Дочь Вали.
Женщина протянула руку и провела пальцами по Лениной щеке.
— Похожа.
В семидесятых Тамара попала в психиатрическую больницу после тяжёлого приступа. Диагноз меняли несколько раз, лечение было грубым, а семья стыдилась. Бабушка объявила соседям, что младшая дочь умерла, и заставила Валентину поддерживать эту версию. После смерти родителей мать Лены тайно навещала сестру и оплачивала её проживание. Николай возил её, но дочери они ничего не сказали.
— Мама просила молчать? — спросила Лена.
— Сначала просила. Потом хотела рассказать, но всё откладывала.
После смерти Валентины отец продолжал ездить к Тамаре. Весной пансионат объявил о закрытии корпуса. Перевод в другое место означал общий зал и почти отсутствие ухода. Николай решил забрать её домой.
— А поручни и двери?
— Для нас обоих. У меня Паркинсон на ранней стадии. Врач говорит, годы самостоятельности ещё есть.
— Вы вдвоём не справитесь.
— Поэтому я всё продумал.
Отец показал договор с социальной службой, график помощницы, кнопку вызова, план ванной. Молодой мужчина с рулеткой оказался эрготерапевтом. Ирина помогала с документами.
— Ты продумал всё, кроме разговора со мной.
— Я знал, что ты скажешь.
— Что именно?
— «Переезжай ко мне». Потом поссоришься с мужем, бросишь работу и будешь ненавидеть меня за то, что я согласился.
Лена хотела возразить, но именно это предложение готовила по дороге.
Тамара переехала в сентябре. В маминой комнате поставили две узкие кровати: одну для неё, вторую на случай ночной помощницы. Коробки содержали одежду, альбомы и мягкие игрушки из пансионата. Старые платья матери отец отдал в театр, оставив только серый кардиган.
Первые недели были тяжёлыми. Тамара путала Лену с сестрой, прятала хлеб в наволочку и кричала по ночам, что за ней пришли санитары. Отец упрямо отказывался увеличивать часы помощницы. Лена приезжала каждый вечер и срывалась на мужа, который спрашивал, когда она вернётся домой.
Однажды Николай Петрович упал в ванной. Не сломал ничего, но не смог подняться. Тамара нажала кнопку вызова, затем принесла ему подушку и сидела рядом, пока не приехала помощь.
После этого отец согласился на дневной центр и дополнительный уход. Лена перестала приезжать без необходимости. Это далось ей труднее, чем помощь: нужно было признать, что забота не всегда измеряется количеством часов в чужой квартире.
Зимой состояние отца ухудшилось. Лекарства скорректировали, дрожь уменьшилась, но движения оставались медленными. Тамара, напротив, стала спокойнее. Она поливала новую герань и каждый день протирала поручень салфеткой.
В канун Нового года Лена нашла коробку с ёлочными игрушками. Под ватой лежал конверт, подписанный матерью: «Лене, когда узнает про Тамару».
В письме не было оправданий. Валентина писала, что стыдилась не сестры, а собственного молчания. Просила дочь не брать Тамару к себе из чувства долга и не осуждать отца, если он поступит иначе.
«Коля умеет чинить то, что я годами прятала в шкаф. Иногда у него получается грубо, но держится крепко».
Лена дочитала на кухне. Отец медленно чистил мандарины, Тамара выстраивала дольки по кругу.
— Мама знала, что ты её заберёшь?
— Надеялась.
— А про болезнь?
— Нет.
— Ты боишься?
Николай Петрович отделил белую нитку от дольки.
— Когда ты задаёшь этот вопрос спокойно — да.
Тамара подняла голову.
— Коля ничего не боится. Он в молодости таракана рукой поймал.
Отец рассмеялся, и чашка в его руке задрожала сильнее. Лена придержала блюдце, не забирая чашку.
Весной они доклеили обои. Не цветочные, а светлые, почти однотонные. На стену повесили фотографию двух сестёр в одинаковых школьных платьях. Тамара иногда называла Лену Валей, иногда помнила правильно.
Поручень остался на виду. Николай Петрович отказался красить его под цвет стены.
— Полезные вещи не обязаны притворяться украшением, — сказал он.