Вера Павловна заметила, что королевская мантия стала тяжелее. Она подняла её с вешалки, и из-под золотого подола показался кроссовок.
— Вылезай, государь, — сказала она.
Мальчик выбрался из костюмного шкафа и сразу поправил плечики, чтобы бархат не смялся. Это Вере понравилось. На вид ему было лет четырнадцать, хотя в программке исполнителю короля значилось двенадцать.
— Я не вор, — сказал он. — Я здесь играл раньше.
Вера узнала Сашу Речного. Осенью его сняли с главной роли после внезапного заикания. Директор объяснил труппе, что мальчику нужен покой, а его приёмная семья переезжает. Саша стоял сейчас перед ней худой, мокрый и совсем не похожий на человека, которому обеспечили покой.
— Через служебный вход как прошёл?
— Код не меняли.
Он полез в карман мантии. Вера перехватила руку и сама достала оттуда телефон, обмотанный чёрной изолентой. На экране шла запись. Из динамика тихо донёсся голос мужчины: «Скажешь комиссии, что сам попросился. И про девочек ни слова».
Саша вырвал телефон.
— Это Валерий Антонович. Мой опекун. Он хочет, чтобы нас троих развели по разным семьям. За младших ему платят больше, а я задаю вопросы.
— И что ты собираешься сделать?
— В мантии стоит радиомикрофон. Когда король выходит в зал, сигнал идёт прямо на пульт. Я включу запись.
Вера посмотрела на часы. До занавеса оставалось двадцать шесть минут. В коридоре распевались дети, режиссёр кричал про потерянный скипетр, родители занимали места. Слишком много людей считали этот вечер праздником, чтобы заметить одного промокшего подростка.
— Отдай запись полиции.
— Отдавал соцработнице. Она позвонила ему и спросила, правда ли. После этого он забрал у меня телефон. Этот я взял у него сегодня.
За дверью послышались шаги. Саша побледнел.
В костюмерную вошёл директор театра Ланской вместе с широкоплечим мужчиной в дорогой куртке. Мужчина улыбался, но смотрел только на руки мальчика.
— Вот ты где, — сказал он. — Мы все волнуемся.
Саша отступил к манекену. Вера молча сняла со стола большие портновские ножницы.
— Вера Павловна, — мягко произнёс Ланской, — это семейное дело.
— В моём цехе семейных дел нет. Есть примерка и посторонние.
Мужчина показал удостоверение опекуна. Потом протянул руку:
— Саша, домой.
Телефон в кармане мантии продолжал записывать. До выхода короля оставалось девять минут.
Вера не любила храбрость, которую легко сыграть. В театре она видела её каждый вечер: картонные мечи, шаг навстречу нарисованному дракону, поклон под светом. Настоящая храбрость обычно выглядела хуже — потела, путалась в словах и заранее знала цену ошибки.
— Мальчик выйдет через парадную после спектакля, — сказала она. — При зрителях.
Ланской закрыл дверь костюмерной.
— Он не участвует в спектакле.
— В программке опечатка, — ответила Вера. — Исправим.
Саша повернулся к ней. Она увидела, что он не ожидал согласия и теперь испугался сильнее.
Опекун сделал шаг вперёд. Вера положила ножницы на мраморную плиту, которой прижимала выкройки. Угрожать ими она не собиралась; просто показала, что руки у неё свободны.
— Если вы его сейчас тронете, — сказала она, — я нажму пожарную тревогу. Зрителей выведут, приедут службы, и всем придётся объясняться. Хотите без шума — стойте и ждите.
Ланской понял первым. Скандал в фойе на премьере был для него страшнее любого содержания скандала. Он отвёл опекуна в коридор и велел администратору вызвать сотрудника комиссии по делам несовершеннолетних. Не полицию — компромисс, которым он надеялся сохранить афишу.
Вера заперла дверь и повернулась к Саше.
— Теперь расскажи всё. Без красивых слов.
Оказалось, запись была не такой убедительной, как мальчик думал. Валерий Антонович действительно требовал молчать про двух младших девочек, но из разговора нельзя было понять, о чём именно. Опекун собирался отказаться от Саши после жалобы из школы. Комиссии он объяснял это агрессией подростка. Саша хотел доказать, что решение готовилось заранее, а жалобу использовали как повод.
— Он их не бьёт, — сказал мальчик. — Он хуже делает. При людях выбирает одну любимую. Второй весь день напоминает, сколько она стоит. Потом меняет. Они стараются заслужить очередь.
Вера убрала телефон в жестяную коробку с пуговицами.
— На сцене запись не включим.
Саша будто уменьшился.
— Вы тоже боитесь.
— Боюсь. И думаю. Это разные занятия.
Она знала кое-что, чего не знал он. Радиомикрофон короля шёл не только на зал. По требованию грантодателя каждая премьера записывалась на три камеры, звук сохранялся отдельно, а копия автоматически уходила в облачный архив. Если заставить Валерия Антоновича говорить здесь, до спектакля, запись получится яснее и не превратит детей на сцене в декорацию чужого разоблачения.
Вера расстегнула внутренний шов мантии и переложила микрофон в подкладку старого пальто, висевшего у двери. Потом позвала Ланского.
— Король порвал рукав. Нужен ваш взгляд на замену.
Директор вошёл один. Вера громко спросила, может ли Саша остаться до приезда комиссии. Ланской начал привычно успокаивать: театр не вмешивается, опекун имеет документы, нельзя верить трудному подростку на слово.
— А вы верили, когда сняли его с роли? — спросила Вера.
Ланской замолчал.
Саша поднял голову.
— Он звонил вам до того, как я начал заикаться, да?
Директор сел на край стола. Под пальто мигал крошечный зелёный огонёк.
— Валерий Антонович попросил уменьшить твою публичность, — сказал Ланской. — Объяснил, что ты болезненно переживаешь успех. Я не обязан был проверять семейные обстоятельства.
— Я начал заикаться, когда вы сказали, что сам подвёл театр.
Ланской посмотрел на Веру. По её лицу он понял, что разговор не останется в комнате.
Опекун ворвался без стука. Видимо, услышал последние слова. Он больше не улыбался.
— Хватит цирка. Его всё равно заберут. А девочки останутся, если он подпишет отказ от совместного устройства. Так всем проще.
— Кому всем? — спросила Вера.
— Вы не представляете, что такое трое травмированных детей. Вы вечером уйдёте домой с чистой совестью, а я живу с этим каждый день.
В его голосе была правда, и от этого он звучал страшнее. Он не считал себя злодеем. Он считал детей плохо рассчитанной нагрузкой, которую имел право распределять.
Саша подошёл к пальто и вынул микрофон.
— Теперь представляю, — сказал он.
Ланской закрыл глаза. В наушнике помощника режиссёра кто-то уже спрашивал, почему служебный канал передаёт разговор из костюмерной. Запись шла.
Комиссия приехала в антракте. Валерия Антоновича увели не под аплодисменты и не в наручниках — просто в маленький кабинет рядом с кассой, где два часа сверяли документы. Девочек в ту ночь разместили в кризисном центре вместе. Сашу тоже, хотя он сначала отказался ехать, решив, что его снова наказывают.
Премьеру не отменили. Короля сыграл дублёр и дважды забыл текст. Зал поддержал его хлопками, не зная, почему за кулисами директор сидит перед выключенным монитором.
Через месяц Ланской ушёл «по личным обстоятельствам». Проверка не нашла в его поступке преступления, только цепочку удобных решений. В театре сменили код служебного входа и ввели правило: отстранение ребёнка от роли обсуждается с независимым педагогом.
Саша вернулся весной. Заикание не прошло, но он попросил небольшую роль часовщика, у которого было семь коротких реплик. Вера подгоняла ему жилет и заметила, что он держит плечи ровнее.
Королевская мантия висела рядом. В подкладке остался распоротый участок. Молодая костюмерша предложила зашить его машинкой.
— Не надо, — сказала Вера. — Сделай там нормальный карман.