Алла Викторовна стояла у плиты и думала о том что готовит борщ который Гена назвал бы недосоленным.
Он говорил это сорок один год. Не злобно — спокойно, между делом, как сообщают факт погоды: «Сегодня дождь», «Алла, борщ недосолен». Она солила больше. Он говорил что теперь пересолено. Она находила середину. Он говорил что середина — это не то же самое что вкусно.
С котлетами было хуже — Гена считал что в котлеты надо добавлять хлеб, а Алла Викторовна считала что хлеб — это для тех кто хочет сэкономить на мясе, и сорок один год они спорили об этом без какого-либо результата, потому что оба были упрямы примерно одинаково.
Он умер в марте, внезапно, во сне — то, что называют лёгкой смертью и что оказывается совсем не лёгким для тех кто остаётся.
Сегодня было сорок дней.
Алла Викторовна готовила третий день подряд — борщ, котлеты, пироги, салаты, всё что полагается, потому что придут люди, и Гениных друзей придёт много, он был общительным, у него было много друзей за сорок лет работы на заводе.
Она расставляла тарелки и думала о том что готовит, в общем-то, для чужих людей в память о человеке который сорок один год говорил что готовит она невкусно, и было в этом что-то горько-смешное, что-то такое о чём хотелось бы посмеяться с кем-то, но смеяться было не с кем — он был единственным человеком с которым она прожила всю жизнь, и теперь некому было сказать «недосолено».
Гости начали приходить в час. Заходили тихо, обнимали её, говорили правильные слова, садились за стол.
Виктор Палыч, Генин друг с завода, сорок лет дружбы, плотный седой мужчина с тяжёлым взглядом который сейчас был мягким и каким-то потерянным — он сел напротив борща, посмотрел, попробовал.
Замер.
— Алла, — сказал он, — а что вы туда добавляете?
Она посмотрела на него.
— Уксус в свеклу, — сказала она. — Перед тем как класть в бульон. Гена говорил что недосаливаю.
Виктор Палыч странно на неё посмотрел.
— Недосаливаете? Это лучший борщ что я ел за десять лет.
Она не нашла что ответить.
Дальше за столом начались котлеты — и тут случилось то же самое, только громче. Толя, тоже с завода, попробовал, отложил вилку, посмотрел на тарелку с выражением которое бывает у людей которые вспомнили что-то очень хорошее.
— Это как у моей бабушки, — сказал он. — Я тридцать лет такого не ел. Алла Викторовна, рецепт дадите?
— Без хлеба, — сказала она почти автоматически. — Гена говорил что без хлеба получается сухо.
— Без хлеба идеально, — сказал Толя с набитым ртом, не очень соответствуя моменту, но искренне.
К пирогу с яблоками подошла Светлана, жена Виктора Палыча — попробовала кусок, закрыла глаза.
— Алла, — сказала она, — я тридцать лет прошу у тебя этот рецепт на каждый праздник.
— Я давала тебе рецепт.
— Не получается у меня так. У тебя что-то ещё есть, чего нет в рецепте.
Алла Викторовна сидела за столом среди людей которые ели её еду с лицами полными удовольствия, и думала о Гене, который сорок один год сидел рядом с этими же блюдами и находил в них что не так.
Виктор Палыч встал, держа рюмку — не громко, не торжественно, просто встал как человек который хочет сказать важное и не умеет красиво говорить, но пытается.
— Гена был хорошим товарищем, — сказал он. — Сорок лет вместе у станка простояли. Он много рассказывал — про завод, про вас, Алла, про дочку. — Он помолчал. — Знаете что он говорил чаще всего? Что вы лучшая хозяйка в доме отдыха, где они каждое лето отдыхали с заводом. Все женщины готовили, и он говорил — мою Аллу никто не переплюнет.
Алла Викторовна смотрела на него.
— Он так говорил? — спросила она тихо.
— Каждое лето говорил, — сказал Виктор Палыч. — Хвастался прям. Мы уже смеялись, говорили — Гена, заело тебя.
Она сидела, держа вилку, и думала о сорока одном годе «недосолено», о сорока одном годе споров про хлеб в котлетах, о том что человек оказывается мог думать одно и говорить совсем другое — то ли стесняясь похвалить прямо, то ли просто привык так, по-стариковски, отшучиваться через ворчание, потому что прямые слова казались ему чем-то лишним между двумя людьми которые и так всё знают друг про друга.
Или, может, он просто не умел сказать иначе. У некоторых так — любовь выходит наружу как придирка, потому что прямого языка для неё не нашлось.
— Виктор Палыч, — сказала она, — а можно мне сказать тост?
Все за столом затихли.
Она встала — медленно, держа рюмку компота, потому что водку не пила и не собиралась начинать сегодня.
— Гена сорок один год говорил мне что я готовлю невкусно, — сказала она.
За столом неловко зашевелились — никто не знал что с этим делать, прозвучало неожиданно прямо для поминок.
— Я думала что он прав, — продолжила она. — Сорок один год так думала. А сегодня вы все съели по две порции и попросили рецепты. И я вот сижу и думаю — может, он просто не умел сказать иначе. Может, для него «недосолено» — это и было «спасибо, очень вкусно», просто он не нашёл других слов.
Она подняла рюмку.
— За Гену. Который любил молча и ворчал вслух. Спасибо что рассказали мне то чего он сам не сказал.
Все подняли рюмки. Виктор Палыч смотрел в стол и тёр глаз — будто что-то попало.
После того как гости разошлись, Алла Викторовна осталась на кухне одна, среди грязных тарелок, и неожиданно для себя улыбнулась — впервые за сорок дней по-настоящему, не вежливо, а просто.
Она достала блокнот и записала рецепт борща — подробно, с уксусом и точными граммами, для Светланы.
В конце страницы, не подумав, написала: «Недосолено — но, кажется, это и значило вкусно».
Закрыла блокнот. Пошла спать.