Черничное варенье

Я вообще не собиралась ни в кого влюбляться. Мне шестьдесят один, ноги гудят к вечеру, а главная радость дня — это когда сериал хороший и чай не остыл.

Сантехника вызвала дочка. Она живёт в другом городе, звонит каждое воскресенье, беспокоится. Я говорю — всё хорошо, она говорит — мам, у тебя батарея течёт третью зиму, я уже нашла мастера, завтра придёт.

Пришёл.

Виктор. Шестьдесят четыре года, крупный, немного сутулый, очки на верёвочке. Зашёл, разулся аккуратно, попросил тряпку под трубы. Я дала. Он лёг на пол в коридоре и начал что-то крутить, и я пошла на кухню ставить чайник — ну не стоять же над ним.

Потом он зашёл на кухню и говорит:

— Там ещё соединение плохое, надо бы завтра заглянуть.

— Заглядывайте, — говорю.

Заглянул.

И послезавтра тоже.

На третий раз я уже автоматически ставила две кружки.

Он был молчаливый. Не угрюмый, а просто — из тех людей, которые не говорят лишнего. Я всю жизнь прожила с человеком который говорил много и громко, поэтому эта тишина была как… ну не знаю. Как когда форточку открываешь и просто воздух.

Муж умер пять лет назад. Мы прожили тридцать восемь лет и я до сих пор не знаю, любила ли я его в конце или просто привыкла. Наверное и то и другое. Наверное это одно и то же.

Виктор как-то спросил — вы одна живёте?

Я говорю — одна.

Он кивнул и больше не спрашивал. Но на следующей неделе принёс банку варенья. Говорит — жена варила, много осталось, не выбрасывать же. Жена умерла три года назад. Рак. Он сказал это просто, без надрыва, но я увидела как он смотрит на банку секунду прежде чем поставить её на стол. Я это варенье потом долго не открывала.

Мы так и ходили друг к другу. То у него что-то, то у меня. Он чинил, я кормила. Дочка позвонила в воскресенье и говорит — мам, что-то голос у тебя другой. Я говорю — нормальный голос. Она говорит — нет, ты смеёшься как-то. Ну смеюсь. Он рассказывал смешно.

А потом был февраль, гололёд, я поскользнулась у подъезда и растянула ногу. Ничего серьёзного, но ходить было больно. Виктор узнал — не знаю от кого, мы живём в одном доме, у нас тут всё знают — и пришёл вечером с пакетом. Там была картошка варёная, селёдка и хлеб.

— Я не умею готовить красиво, — говорит. — Но сытно умею.

Я смеялась наверное минут пять.

Он сидел и смотрел на меня и тоже улыбался. Немного растерянно.

Вот тут я и поняла. Не захотела понимать, но поняла.

Через два дня он позвонил в дверь и говорит:

— Тамара, я хотел спросить. Только вы не обижайтесь если что.

Я говорю — спрашивайте.

— Можно я буду иногда заходить. Просто так. Не по делу.

Я стою в дверях и думаю — господи, шестьдесят один год, халат, ноги гудят — и вот.

— Можно, — говорю.

Он кивнул. Достал из кармана мои ключи — я давала ему когда нога болела, чтобы мог зайти если меня нет — и говорит:

— Тогда верну. Негоже просто так чужие ключи держать.

Положил на полочку в прихожей.

Я смотрела на эти ключи и думала — вот же человек. Вот же просто человек.

И тут он обернулся в дверях и сказал кое-что.

Тихо. Почти себе под нос.

После этого я закрыла дверь и долго стояла в прихожей не двигаясь.

— Тамара, я ведь специально соединение не докручивал. Чтобы снова прийти.

Я стояла в прихожей и смотрела на ключи на полочке. И почему-то именно это — не слова даже, а то что он три месяца ходил чинить одну и ту же трубу — именно это меня и сломало. В хорошем смысле. Когда что-то твёрдое внутри вдруг становится мягким и ты не сопротивляешься.

Назавтра я сама постучала к нему. Принесла пирог. Он открыл, увидел меня, увидел пирог и посторонился молча.

Я зашла.

Мы пили чай и почти не разговаривали. Но это была другая тишина — не пустая, а полная. Когда молчать легко и не надо ничего объяснять.

Дочка приехала в мае. Познакомилась с Виктором. Долго молчала потом, а вечером говорит:

— Мам. Он на тебя смотрит как…

— Я знаю, — говорю.

— Ты счастливая?

Я подумала.

— Знаешь, я просто не одна. Вот и всё. Просто не одна.

Она обняла меня и ничего не сказала.

В августе он спросил — может съедемся. Не расписываться даже, просто. Незачем домой идти когда я здесь.

Я сняла ключи с крючка и положила ему в руку.

— Это да? — говорит.

— Это да, — говорю. — И ключи.

Переехал в сентябре. Принёс три коробки, инструменты и ещё одну банку варенья.

— Последняя, — говорит.

— Открываем, — говорю.

Черничное. Вкусное.