День рождение

В тот день мне исполнилось пятьдесят восемь.

Никто не позвонил до обеда. Потом позвонила сестра — коротко, между делом, поздравила и сразу про своё. Потом дочка написала сообщение с тортиком в конце. Потом тишина.

Муж умер два года назад. Подруги — у всех своя жизнь, внуки, дачи. Я не обижаюсь. Просто так получилось что пятьдесят восемь лет, день рождения, и я одна в квартире где тихо.

Я оделась и вышла. Просто чтобы не сидеть.

Дошла до парка, села на лавочку у пруда. Утки ходили по берегу, просили хлеб, я не взяла хлеб. Сидела и смотрела на воду и сама не заметила как начала плакать. Тихо, без причины — ну то есть причина была, просто объяснить её было трудно даже себе.

Пятьдесят восемь лет. И вот так.

Рядом кто-то сел.

Я вытерла глаза, отвернулась. Неловко плакать при чужих.

Старик лет восьмидесяти. Маленький, аккуратный, в кепке. С батоном в руках — для уток, видимо.

— Утки сегодня наглые, — говорит. — Вчера один чуть палец не откусил.

Я не знала что ответить.

— Бывает, — говорю.

Он покивал. Стал кидать хлеб уткам. Молчал минуты три. Потом говорит — не глядя на меня, в сторону пруда:

— У вас день рождения сегодня?

Я удивилась.

— Откуда вы знаете?

— Не знаю, — говорит. — Просто угадал. Люди в день рождения плачут по-особенному.

Я смотрела на него.

— По-особенному — это как?

Он повернулся и посмотрел на меня. Глаза светлые, внимательные.

И сказал кое-что.

Простую вещь.

Но я её запомнила на всю жизнь.

— В день рождения плачут не от горя. От итогов. А итоги подводить рано — вы ещё в середине.

Я смотрела на него.

— Мне пятьдесят восемь, — говорю.

— Ну и что, — говорит. — Мне восемьдесят три. Я в шестьдесят думал что всё. А потом ещё двадцать три года прожил. И знаете — лучших двадцать три года в жизни.

— Почему лучших?

Он пожал плечами.

— Перестал торопиться. Перестал доказывать. Стал просто жить.

Мы помолчали.

Утки ели хлеб и галдели. Солнце было осеннее — негромкое, боковое. Хорошее солнце.

— Меня Иван Семёнович зовут, — говорит.

— Вера, — говорю.

— Вера. Хорошее имя. Моя жена была Вера.

— Была?

— Умерла восемь лет назад. Я сюда хожу каждое воскресенье — мы с ней всегда здесь гуляли. Привычка.

Я смотрела на этого маленького аккуратного старика который восемь лет ходит в парк по воскресеньям с батоном для уток. Один. По привычке.

— Вам не грустно? — спрашиваю.

— Грустно, — говорит. — Но утки ждут. Неудобно не приходить.

Я засмеялась.

Он тоже.

Мы просидели ещё час. Он рассказывал про жену, про детей которые в других городах, про то как в молодости работал инженером и строил мосты. Настоящие мосты — через реки.

Я рассказывала про мужа. Про дочку. Про тишину в квартире.

Он слушал внимательно. Не давал советов. Просто слушал.

Когда я собралась уходить он говорит:

— Вера, вы приходите в следующее воскресенье. Я всегда здесь в десять. Утки уже знают.

— Приду, — говорю. Сама не знаю почему так сразу сказала.

Пришла.

И на следующее воскресенье тоже.

Два года мы ходим в этот парк. Каждое воскресенье в десять. Я приношу батон, он приносит термос с чаем. Зимой сидим недолго — холодно, у него колени. Летом можем просидеть до обеда.

Разговариваем обо всём. Иногда молчим — и это тоже хорошо.

Дочка как-то спрашивает — мам, ты куда каждое воскресенье?

— В парк, — говорю.

— Одна?

— С другом.

Она удивилась. Не стала спрашивать дальше — решила наверное что роман. Пусть думает.

На моё пятьдесят девять Иван Семёнович принёс в парк маленький пирог. Сам испёк — криво, но вкусно.

— С днём рождения, Вера, — говорит.

Я смотрела на этот кривой пирог и думала — вот же. Вот же как бывает.

Пришла плакать на лавочку. А нашла человека.

В шестьдесят я уже не плакала в день рождения.

Сидела на нашей лавочке, пила чай из его термоса, смотрела на уток.

И думала что Иван Семёнович был прав.

Я и правда была в середине.