Соседка

Квартиру сверху я ненавидела всей душой.

Не квартиру даже — то что из неё вытекало. В прямом смысле. Первый раз залило в январе — потолок на кухне вздулся и пошёл пятнами. Второй раз в апреле — уже в коридоре. Третий, четвёртый, пятый — я перестала считать и начала держать наготове тазики.

Соседку звали Зинаида Михайловна. Лет семидесяти пяти, маленькая, всегда в одном и том же байковом халате. Открывала дверь, смотрела на меня виновато и говорила одно и то же:

— Ой, Светочка, опять я. Прости меня старую.

Я говорила всё что думаю. Вежливо первые два раза. Потом уже не очень вежливо.

Она кивала, извинялась, закрывала дверь.

Через какое-то время — снова текло.

Управляющая компания приходила, чинила, разводила руками. Трубы старые, говорили. Дом старый.

На седьмой раз я поднялась с твёрдым намерением говорить серьёзно. Про ущерб, про документы, про суд если надо.

Позвонила в дверь.

Никто не открыл.

Позвонила ещё раз.

Тишина.

Я уже разворачивалась когда за дверью что-то упало. Негромко. И больше ничего.

Я остановилась.

Позвонила снова — длинно, не отпуская кнопку.

Она открыла через минуту.

Держалась за косяк. Лицо серое, халат застёгнут не на те пуговицы.

— Светочка, — говорит. — Прости. Я трубу перекрою сейчас.

Я смотрела на неё.

— Вы в порядке? — говорю.

— В порядке, в порядке, — говорит и начинает закрывать дверь.

Я зашла. Не спросила — просто зашла.

И увидела.

Квартира была — как будто время остановилось лет тридцать назад.

Те же обои что наверное при СССР клеили. Буфет со стеклянными дверцами, за ними сервиз который никогда не достают. Фотографии на стенах — много, в рамках, старые. На диване плед, затёртый до дыр но аккуратно сложенный.

И везде — таблетки. На столе, на подоконнике, на тумбочке у дивана. Много таблеток. С подписями на бумажках — утром, в обед, вечером. Её рукой написано — дрожащей, но аккуратной.

Она сидела на диване и смотрела на меня.

— Давно одна живёте? — говорю.

— С девяносто восьмого, — говорит. — Муж умер. Дети в Германии. Приезжают раз в два года.

Раз в два года.

Я смотрела на эти таблетки с бумажками. Она сама себе писала напоминания. Сама себе. Потому что напомнить больше некому.

— А залило у вас почему? — говорю.

Она помолчала.

Я иногда кран открываю и забываю, — говорит тихо. — Ухожу в комнату, прилягу — и забываю. Это с головой уже. Доктор говорит — возраст.

Я села рядом с ней на диван.

Про ущерб не сказала ничего. Про документы тоже.

Просто сидела.

Она смотрела на фотографию на стене — мужчина и женщина молодые, чёрно-белая.

— Это мы с Колей, — говорит. — Шестьдесят четвёртый год. Мы тогда только поженились.

Я смотрела на фотографию.

— Красивые, — говорю.

Она улыбнулась. Первый раз за всё время что я её знала — по-настоящему улыбнулась.

Домой я вернулась через два часа.

Муж спрашивает — ты скандалить ходила?

— Ходила, — говорю.

— Ну и как?

— Никак, — говорю. — Чай пили.

Он посмотрел на меня как на странную.

На следующий день я купила таймер для крана — такой автоматический, сам закрывает через время. Поднялась, поставила. Зинаида Михайловна смотрела как я вожусь с краном и молчала. Потом говорит:

— Светочка, зачем тебе это.

— Затем что потолок только покрасила, — говорю.

Она засмеялась.

С тех пор не заливало ни разу.

Я стала заходить по воскресеньям. Просто так — посидеть, чай выпить. Иногда приносила суп. Она никогда не просила, но всегда ела с таким видом что я понимала — не обедала.

Дочки мои поначалу удивлялись. Потом привыкли. Младшая стала заходить с ними — Зинаида Михайловна учила её вязать. Долго, терпеливо, по сто раз одно и то же.

— Бабуль, я опять петлю уронила, — говорит дочка.

— Ничего, — говорит Зинаида Михайловна. — Поднимем.

Дети в Германии позвонили как-то — я случайно слышала через открытую дверь. Она говорила — всё хорошо, не беспокойтесь, у меня тут соседи хорошие.

Соседи.

Я шла домой и думала — вот так. Три года я поднималась скандалить. А надо было просто зайти.

Зинаида Михайловна умерла в марте. Тихо, во сне. Я нашла её утром когда пришла с творогом который она любила.

На столе лежал конверт. На нём моим именем.

Внутри была фотография — та самая, чёрно-белая. Она и Коля, шестьдесят четвёртый год.

И записка — три слова.

«Спасибо, что заходила»

Фотография висит у меня на кухне.

Каждое воскресенье я смотрю на неё и думаю — хорошо что на восьмой раз я не стала говорить про документы.

Хорошо что просто зашла.