В деревне у бабушки

Маша приехала в июне.

Четырнадцать лет, длинная, бледная, с розовой прядью в волосах. Зашла, огляделась, и я видела по глазам — господи, два месяца здесь, как люди живут.

Дочка моя попросила — мам, побудь с ней. Им с мужем в командировку, не с кем оставить. Я говорю — конечно. Внучка всё-таки.

Внучка поставила чемодан, достала наушники и спрашивает:

— Баб, вайфай есть?

— Есть, — говорю. — Сосед Петрович раздаёт. Иногда.

Она посмотрела на меня.

— Иногда это как?

— Ну, — говорю. — Когда не спит.

Она села на диван с видом человека у которого отобрали всё.

Первые три дня она лежала в комнате и смотрела в телефон.

Я не трогала. Готовила, звала есть, она приходила, ела молча, уходила обратно. Вежливая — спасибо говорила, тарелку относила. Но как робот.

На четвёртый день я пекла пироги.

Она вышла на кухню — не ко мне, просто воды попить. Постояла. Понюхала воздух.

— Баб, это что?

— Пироги, — говорю. — С вишней.

Постояла ещё. Говорит:

— Можно посмотреть?

— Смотри, — говорю.

Подошла. Заглянула в духовку.

И спросила кое-что.

— А можно я тоже?

Я посмотрела на неё.

— Руки мой, — говорю.

Она оказалась способная.

Руки правильные — я сразу вижу. Не боится теста, не мнётся, делает уверенно. Я показала один раз — она запомнила.

— Баб, а ты откуда умеешь.

— Мама учила, — говорю.

— Прабабушка?

— Она.

Маша раскатывала тесто и молчала. Потом говорит:

— А она какая была?

И я начала рассказывать.

Про маму. Про деревню где выросла. Про войну которую та помнила. Про то как после войны жили — весело говорю, не плакали, некогда было плакать.

Маша слушала и не смотрела в телефон.

Первый раз за четыре дня.

Потом было огород.

Я попросила помочь — прополоть грядку, немного. Она вышла в сланцах и с видом что это издевательство.

Через час стояла на коленях в земле и разговаривала с помидорами.

— Маш, ты чего.

— Баб, — говорит серьёзно. — Вот этот какой-то грустный. Смотри как висит.

Я смотрела на внучку с розовой прядью которая жалела помидор.

— Польём, — говорю. — Повеселеет.

Полили.

Она потом каждый день проверяла. Приходила, смотрела. Говорила — ну вот, другое дело.

Потом был Петрович.

Сосед мой, семьдесят восемь лет, живёт через забор, вредный как сто чертей и добрый как никто. Маша увидела его в первый раз через забор и говорит мне шёпотом:

— Баб, он всегда так смотрит?

— Как?

— Ну вот так. Как будто ты что-то должна.

— Привыкнешь, — говорю.

Не прошло недели — она через забор болтала с Петровичем про политику. Он говорил, она спорила. Он удивлялся — ты смотри, молодёжь.

Однажды она пришла с его огурцами и говорит:

— Баб, он сказал что я умная. Но характером в тебя.

— Это он ругался, — говорю.

— Я знаю, — говорит. — Но приятно.

В конце июля она попросила научить её варить борщ.

Я не спрашивала зачем. Просто учила.

Она записывала в телефон. Серьёзно, всё подряд.

— Баб, а сколько свёклы.

— На глаз, — говорю.

— Баб, на глаз это сколько.

— Ну вот столько, — показываю рукой.

Она фотографировала мою руку со свёклой.

Я смотрела на неё и думала — вот же. Четырнадцать лет, розовая прядь, наушники. А фотографирует мою руку со свёклой чтобы не забыть.

Уезжала в августе.

Утром встала раньше меня — я слышала как она на кухне. Зашла — она варила кашу. Молча, сосредоточенно.

— Маш, я бы сама.

— Баб, сиди, — говорит. — Я умею.

Умеет. Я научила.

На перроне она обняла меня и не отпускала долго. Потом отпустила, посмотрела и говорит:

— Баб, я на следующее лето приеду.

— Приезжай, — говорю.

— И подругу можно?

— Можно, — говорю. — Пусть едет.

— Она городская совсем, — говорит Маша. — Ничего не умеет.

— Научим, — говорю.

Она засмеялась. Села в поезд.

Я стояла на перроне пока поезд не ушёл.

Потом пошла домой.

На кухне стояла каша которую она сварила. Накрыта тарелкой чтобы не остыла.

Я села и поела.

Вкусная была каша.

Руки правильные у девчонки.

В меня.