Андрей стоял на пороге маленькой комнаты и смотрел на плотные желтые шторы, сквозь которые пробивался тусклый свет уличного фонаря. В квартире стояла абсолютная, звенящая тишина. Такая тишина бывает только на большой глубине, где нет ни света, ни воздуха.
Завтра утром он должен поехать в больницу и забрать оттуда жену.
Пожилой врач с усталыми, красными от бессонницы глазами отвел его вчера в больничный коридор, положил тяжелую руку на плечо и тихо сказал: «Андрей, вам нужно подготовить дом. Уберите всё. Кроватку, вещи, игрушки. Ей сейчас нельзя это видеть. Будет срыв. Просто сделайте так, чтобы комната снова стала обычной спальней».
Андрей сглотнул подступивший к горлу ком, шагнул внутрь и включил свет.
Комната была идеальной. Они готовили ее три месяца. Лена сама выбирала эти обои с едва заметными облаками. Сама заказывала деревянные буквы с именем «Артем», которые Андрей еще не успел повесить на стену — они так и лежали на комоде, перевязанные бечевкой.
Он подошел к центру комнаты, где стояла белоснежная деревянная кроватка. Андрей помнил, как собирал ее месяц назад. Он тогда потерял один болт, ругался на шведскую инструкцию, а Лена сидела в кресле, гладила свой огромный живот и смеялась над тем, какой он неуклюжий.
Тогда у них было будущее. А три дня назад на плановом осмотре, на сроке в тридцать восемь недель, врач долго водил датчиком УЗИ по животу Лены. В кабинете было тихо. А потом врач сказал страшные, невозможные слова: «Сердцебиения нет». Никаких причин. Никаких предпосылок. Просто вселенная почему-то решила выключить свет.
Андрей достал из кармана шестигранник. Металл был холодным.
Он вставил ключ в первый паз и повернул против часовой стрелки. Щелк. Фиксатор поддался.
Это было похоже на какую-то извращенную перемотку времени назад. Андрей методично, с пугающей механической точностью, выкручивал болты и складывал их в пластиковый стаканчик. Он снял боковую стенку. Затем вытащил матрасик — крошечный, пахнущий новой тканью и ромашковым мылом, которым Лена стирала простыни.
На полу лежала большая картонная коробка. Туда, на самое дно, Андрей начал складывать то, что должно было стать их счастьем, но превратилось в вещественные доказательства неслучившейся жизни:
Синий вязаный комбинезон, который связала его мама.
Комплект пеленок со смешными лисятами.
Упаковку крошечных подгузников, размер для новорожденных.
Мягкого плюшевого слона с несоразмерно большими ушами.
Когда комната почти опустела, Андрей потянулся к комоду, чтобы снять прикрученный к нему музыкальный мобиль с мягкими звездочками. Его рука дрогнула, и он случайно задел заводной механизм.
В пустой, гулкой комнате внезапно заиграла мелодия.
Это была нежная, переливающаяся колыбельная Брамса. Тонкие, хрустальные звуки падали в тишину, как капли воды. Звездочки медленно закружились по кругу, приглашая в сон ребенка, которого здесь не было и не будет.
Эта веселая, механическая музыка стала последней каплей. Она звучала как издевательство. Как жестокая насмешка над их горем.
Андрей попытался остановить механизм, схватился за пластиковый корпус, но пальцы не слушались. Он дернул сильнее. Пластик хрустнул, крепление отломилось, и мобиль упал на пол. Но мелодия продолжала играть. Динь-динь-дилинь…
Андрей медленно осел на пол, прижавшись спиной к голой стене. Шестигранник выпал из его ослабевших пальцев.
Безнадежность навалилась на него бетонной плитой. Он понял, что как бы тщательно он ни спрятал вещи, как бы глубоко в шкаф ни задвинул эту коробку — пустая комната всё равно будет кричать о том, кого они потеряли. Он может разобрать кроватку, но он не может разобрать ту пустоту в глазах жены, которую он увидел вчера в палате. Он не может отменить тот факт, что их жизнь разделилась на «до» и «после», и это «после» похоже на выжженную землю.
Музыкальная шкатулка на полу сыграла последнюю ноту, тихо щелкнула и замолчала.
Андрей закрыл лицо руками, подтянул колени к груди и зарыдал. Беззвучно, сотрясаясь всем телом, сидя на полу в пустой комнате с желтыми обоями, где завтра начнется их новая, невыносимо тихая жизнь.