После похорон мать осталась в квартире во всём, кроме голоса.
Её очки лежали на подоконнике поверх квитанции за свет, в ванной сохло полотенце, а на кухне стояла банка с лавровым листом, подписанная крупно и сердито: «Не чай». Лена разбирала вещи третий день и всё, к чему пока не могла прикоснуться второй раз, складывала в коробку «оставить».
Старое серое пальто она сняла с дальней вешалки перед самым уходом. Мать не носила его лет десять: тяжёлое, с облезшей пуговицей и пятном у кармана. Лена уже потянулась к мусорному пакету, когда подкладка хрустнула.
В распоротом шве лежал конверт. Внутри — латунный ключ с биркой «214» и записка:
«Лена. Вокзал. Нижний зал. Не верь тому, что услышишь первым. Прости, что решать придётся тебе».
До вокзала было двадцать минут, но в тот вечер Лена никуда не поехала. Заварила чай и долго смотрела на ключ. Мать не любила загадок. Даже подарки подписывала заранее, чтобы никто не перепутал.
Ночью Лена почти не спала. Утром вызвала такси.
Камеры хранения на вокзале давно заменили электронными. Дежурная позвала мужчину в синей форме, и тот провёл Лену в служебный коридор, где вдоль стены ещё стояли старые металлические ячейки.
— Двести четырнадцатая, — сказал он. — Давно к ней никто не приходил.
Внутри оказалась обувная коробка, перетянутая бельевой резинкой. Лена отнесла её на пустую скамью и сняла крышку.
Сверху лежала газетная вырезка за май 1997 года: «Учитель физики осуждён за смертельный наезд». На зернистой фотографии мужчина прикрывал лицо папкой.
Лена узнала отца по длинным пальцам с выпуклыми суставами. Такими руками он чинил ей заводную собаку и затягивал шарф слишком туго. Мать говорила, что он уехал, когда Лене было пять. Сначала в другой город, потом к другой женщине. Его фамилию дома не произносили.
Под вырезкой лежали четырнадцать аудиокассет. На каждой — дата и возраст: «Лене. Шесть лет», «Лене. Семь», «Лене. Восемь». Последняя была подписана к её девятнадцатилетию.
Рядом лежали дешёвый плеер и синяя детская варежка с белым зайцем. Лена помнила эту пару. Мать говорила, что одну варежку они потеряли возле поликлиники.
Она вставила первую кассету.
Сначала шёл шорох, потом кто-то кашлянул совсем близко.
— Ленка, привет. Сегодня тебе шесть. Я не знаю, что Галя рассказала обо мне, поэтому скажу сам: я тебя не бросил. Я в колонии.
Отец напомнил, как они строили дом из табуреток, спросил, ест ли она сгущёнку ложкой. Потом в записи щёлкнула дверь, и он заговорил тише:
— В газете написали, что я сбил девочку и уехал. Я признался. Только за рулём был не я. За рулём была твоя мать.
Кассета закончилась щелчком.
На дне коробки лежал номер телефона. Мать приписала: «Нина Андреевна знает, почему я хранила это».
Лена поднялась в зал ожидания и только там набрала номер.
— Нина Андреевна? Меня зовут Елена Соколова. Моя мать оставила ваш номер.
На том конце несколько секунд слышалось только дыхание.
— Вы нашли кассеты, — сказала женщина.
— Нашла. Отец говорит, что за рулём была мама.
— Девочку, которую сбила та машина, звали Таня. Она была моей дочерью.
Лена прижала телефон к уху сильнее, хотя Нина Андреевна говорила ясно.
— Я могу к вам приехать?
— Не сегодня. Вы сейчас будете задавать вопросы, а слышать только то, чего боитесь. Приезжайте завтра в одиннадцать.
Она продиктовала адрес и положила трубку.
Лена ещё минуту сидела в зале ожидания. Потом купила кофе, но так и не сделала ни глотка. Домой она вернулась с коробкой на коленях и всю дорогу смотрела на синюю варежку, выглядывавшую из-под газетной вырезки.
Вечером она прослушала ещё две кассеты. Отец поздравлял её с первым школьным днём, рассказывал о теплице при колонии, но об аварии больше не говорил. Обвинение в адрес матери прозвучало один раз, как заранее приготовленная фраза.
Нина Андреевна жила в старом доме возле трамвайного кольца. Дверь открыла сразу. На кухонном столе лежала картонная папка.
— Вы дружили с моей матерью? — спросила Лена.
— Не знаю, как это назвать. Дружба обычно начинается с чего-нибудь хорошего. У нас хорошего в начале не было.
В папке лежали копии протоколов, больничные выписки и фотографии перекрёстка.
Тане было пятнадцать. Она возвращалась из музыкальной школы по краю дороги: тротуар перекопали. Машина ударила её возле киоска и остановилась только за поворотом. Павла задержали через два дня.
— Он признался сам, — сказала Лена.
— После второго допроса вашей матери.
В первом протоколе Галина утверждала, что муж весь вечер был дома. Во втором сообщила, что он вернулся после полуночи, пьяный, с разбитой фарой. Следователь записал: «Свидетель вымыла передний бампер и спрятала куртку супруга».
— Она сначала пыталась его спасти, — сказала Нина Андреевна. — Потом Таня пришла в сознание и сказала врачу, что за рулём был мужчина в очках.
— Мама тоже носила очки.
— Только для чтения. Павел без своих почти ничего не видел.
В перечне вещей, найденных в машине, значилась детская варежка синего цвета с изображением зайца.
Лена достала варежку из сумки и положила рядом с папкой.
— Мама говорила, мы потеряли её возле поликлиники.
— Вы были в машине. Поэтому она и боялась, что однажды вы что-нибудь вспомните.
Сначала пришёл запах: табак, апельсиновая корка в пепельнице и сырая шерсть пальто. За ним — ощущение ремня, впившегося в шею, и отцовский голос: «Ложись, Ленка. Глаза закрой».
— Почему мать не сказала мне после суда?
— Сначала вы были ребёнком. Потом она решила, что поздно. С каждым годом становилось ещё позднее.
— А вы почему молчали?
Нина Андреевна провела ладонью по папке.
— Потому что ненавидела вашего отца и долгое время — вашу мать тоже. Но Галина приходила ко мне после похорон Тани. Я выставляла её, она приходила снова. Когда мне сделали операцию, приносила продукты, помогала с документами. Однажды сказала: «Я помогла ему спрятаться за ребёнком. Теперь сама прячусь за молчанием».
— Кассеты он передавал ей?
— Через адвоката. Требовал отдать вам. На первых записях говорил, что за рулём была Галина. Потом версии начали меняться. Она сохранила все, чтобы вы услышали это сами.
— Он жив?
Нина Андреевна достала листок с адресом.
— Живёт в посёлке Озёрном. Галина ездила к нему один раз после освобождения. Вернулась с разбитой губой и больше не поехала.
Домой Лена возвращалась на трамвае, держа коробку обеими руками. Она думала о матери, которая годами приезжала к женщине, потерявшей дочь.
В тот вечер Лена прослушала кассеты подряд.
На шестой отец читал ей «Денискины рассказы». На восьмой объяснял деление столбиком. Чем ближе была дата освобождения, тем чаще он возвращался к аварии.
Сначала за рулём была Галина. Потом она якобы схватила руль во время ссоры. На последней кассете отец говорил уже иначе:
— Если бы твоя мать не заставила меня сесть после коньяка, девчонка была бы жива.
Лена перемотала плёнку и прослушала фразу ещё раз.
Утром она поехала в Озёрный.
Павел жил в небольшом доме у автобусной остановки. Дверь открыл худой старик в спортивных брюках и застёгнутой до горла рубашке. Он посмотрел на Лену без удивления.
— Галя умерла, значит.
— Две недели назад.
— Проходи.
В комнате пахло лекарствами и жареным луком. Снимков Лены на стенах не было.
— Ты похожа на мою мать, — сказал он. — Галя рассказывала, что я чудовище?
— Она о вас не рассказывала.
— Значит, вычеркнула.
За первые несколько минут он трижды спросил о квартире Галины и ни разу — о том, как жила сама Лена.
— Я нашла кассеты, — сказала она.
Павел поставил чашку.
— Наконец-то. Я знал, что она не посмеет уничтожить.
— На первой записи вы говорите, что за рулём была мама. На девятой — что она схватила руль. На последней — что заставила вас ехать после коньяка.
Он поправил очки.
— В колонии память путается. Там годы одинаковые.
— Чужая вина не должна путаться.
Павел сел напротив.
— Она могла молчать. Мне дали бы меньше, если бы не её второй допрос.
— Таня была жива девять дней.
— Я отсидел. Что ещё вам всем от меня нужно?
Лена достала варежку.
— Это нашли на заднем сиденье. Я была с вами.
— Ты спала. Ничего не видела.
Фраза прозвучала слишком быстро.
Лена посмотрела на его правую руку. На безымянном пальце оставалась светлая полоса от кольца. И тогда вспомнила серебряный прямоугольник на руке, лежащей на рычаге передач. Не лицо и не дорогу — только руку, резкий поворот и его локоть между передними сиденьями.
— Вы вели машину.
— Тебе пять лет было.
— Вы велели мне лечь и закрыть глаза.
Павел отвёл взгляд.
— Я хотел, чтобы ты знала, как Галя меня предала.
— Вы хотели, чтобы я ненавидела её вместо вас.
Он встал и подошёл к окну.
— Квартира большая? — спросил после паузы. — Ты ведь одна наследница?
Лена убрала варежку в сумку и вышла.
На улице начинался снег. Возле магазина она купила нитки и ножницы.
Дома разложила кассеты на кухонном столе по годам. Среди них был пустой футляр. На вкладыше мать написала: «Пятнадцатая. Не записана».
На большом пальце синей варежки разошёлся шов. Лена выбрала нитку почти подходящего оттенка и зашила отверстие мелкими неровными стежками.
Потом положила варежку в пустой футляр и закрыла крышку.