Мамино пальто Лида собиралась выбросить ещё в апреле, сразу после похорон. Оно висело в прихожей, тяжёлое, тёмно-синее, с потёртым бархатным воротником, и каждый раз цепляло её за плечо, когда она тянулась к своей куртке.
Выбросить не получалось. Отдать кому-нибудь — тоже. В конце октября Лида решила хотя бы привести его в порядок и отнести в церковную лавку, где собирали вещи для нуждающихся.
В химчистке приёмщица долго ощупывала карманы.
— Подкладка разошлась, — сказала она. — Там что-то внутри. Будем вскрывать?
Лида пожала плечами. Она ожидала увидеть монету, таблетку валидола или мамин вечный список: хлеб, кефир, лавровый лист. Приёмщица принесла маленькие ножницы, распорола несколько стежков и вытащила сложенную вчетверо квитанцию.
Бумага была выцветшая, из ателье, закрывшегося лет пятнадцать назад. В графе «заказчик» стояло: «Крылова Анна Сергеевна».
— Не ваша родственница? — спросила приёмщица.
Лида сунула квитанцию в сумку так быстро, будто женщина могла отобрать её обратно.
Анной Крыловой звали мамину младшую сестру. В семье её имя не произносили с девяносто восьмого года. Тогда Аня, двадцатилетняя студентка, исчезла из дома вместе с деньгами, которые родители откладывали на операцию деду. Мама рассказала об этом один раз, коротко: «Она выбрала себя. Мы тоже сделали выбор».
Через год дед умер. Бабушка велела убрать Анины фотографии. Мама подчинилась. Лиде было четырнадцать, и она хорошо запомнила, как альбом стал тоньше.
После химчистки Лида поехала не домой, а в мамину квартиру. Квитанция лежала на пассажирском сиденье, и на каждом повороте её край приподнимался от воздуха из печки.
В ателье сдавали именно это пальто. Дата — 12 ноября 1998 года, спустя три недели после исчезновения Ани. Заказ был оплачен полностью. Внизу сохранился адрес заказчицы: общежитие на улице Мира, комната 417.
Дом давно перестроили под офисы, но в интернете Лида нашла старую студенческую группу. Написала администратору, получила два сухих ответа, затем номер женщины по имени Зоя, которая когда-то жила в соседней комнате.
— Аня Крылова? — переспросила Зоя. — Конечно, помню. Она уехала к сестре после больницы.
— К какой сестре?
— К старшей. Та пришла за ней в общежитие. Очень красивая, в синем пальто. Они тогда прямо в коридоре ругались.
Лида села на мамину кровать. На покрывале осталась вмятина от коробки с документами, которую она забрала неделю назад.
— Из какой больницы?
Зоя помолчала.
— Вы разве не знаете? Аня потеряла ребёнка. На большом сроке. После этого она и уехала.
Лида поблагодарила, записала номер и ещё несколько минут держала телефон у уха, слушая короткие гудки.
В мамином рассказе не было ни больницы, ни ребёнка, ни встречи в общежитии. Только украденные деньги и закрытая дверь.
Она достала коробку с документами и высыпала всё на пол: счета, старые паспорта, гарантийные талоны, похоронные квитанции. На дне лежал конверт без марки. Внутри — фотография молодой Ани у роддома и записка маминым почерком: «Если когда-нибудь спросишь, почему я не остановила тебя, знай: я пыталась. Но не так, как должна была».
Под фотографией обнаружилась ещё одна бумага — банковская расписка о снятии денег. Подпись принадлежала не Ане.
Лида узнала размашистую букву «М» раньше, чем прочитала фамилию. Деньги сняла её мать.
Внизу расписки стояло назначение платежа: «Оплата медицинских услуг». Сумма совпадала с той, которую, по семейной версии, Аня унесла из дома.
Лида дважды перечитала дату. Деньги сняли за день до того, как Аня исчезла.
Она позвонила отцу. После развода он жил в Калуге, присылал поздравления по праздникам и умел заканчивать любой неприятный разговор словами «это ваши женские дела».
— Пап, мама брала деньги на лечение Ани?
На другом конце звякнула чашка.
— Ты где это нашла?
— Значит, брала.
— Лида, сейчас уже никому не поможет, если ты начнёшь раскапывать.
— Деду тогда нужна была операция.
— Я знаю.
— А бабушка знала?
Отец тяжело выдохнул и, кажется, прикрыл трубку ладонью. Лида слышала телевизор и женский голос, спрашивающий, будет ли он ужинать.
— Твоя мать надеялась вернуть деньги до того, как кто-нибудь заметит. У неё была премия в декабре. А потом из клиники позвонили домой. Трубку сняла бабушка.
— И мама сказала, что деньги украла Аня?
— Не сразу. Сначала сказала, что дала ей. Бабушка потребовала вернуть. Аня лежала после операции, у неё температура была. Твоя мать поехала в общежитие и стала уговаривать её подтвердить, будто она взяла сама.
Лида посмотрела на синее пальто. Мама действительно ездила туда. Квитанция провалилась за подкладку и пролежала двадцать восемь лет рядом с её сердцем.
— Аня согласилась?
— Она сказала, что больше ноги не будет в доме, где ребёнка считают менее важным, чем деньги. Марина вернулась одна. А вечером твоя бабушка уже всем рассказывала про кражу. Марина промолчала. Потом стало поздно признаваться.
— Поздно было на следующий день. Через год — удобно.
— Не суди её сейчас, — устало сказал отец. — Она потом искала Аню.
— Как?
— Письма писала. Возвращались. Один раз нашла адрес, поехала, но там уже другие люди жили. Не знаю, что ещё.
Лида отключилась, прежде чем он успел прибегнуть к своим «женским делам».
В коробке нашлись семь нераспечатанных писем. На каждом почтовый штемпель и пометка «адресат выбыл». В первом мама просила прощения. Во втором сообщала о смерти деда и писала, что бабушка после инсульта почти не говорит. В последнем, отправленном четыре года назад, было всего три строки: «Я заболела. Если не хочешь видеть меня, я приму. Но дай узнать, что ты жива».
Ответа не было.
Лида провела ночь за ноутбуком. Крыловых Анн Сергеевен оказалось слишком много. Она отсеивала по возрасту, городам, фотографиям, пока под утро не нашла страницу мастерской керамики в Пскове. На снимке женщина в льняном фартуке держала большую белую чашу. Волосы поседели, лицо стало уже, но левую бровь она по-прежнему поднимала чуть выше правой, как на фотографии у роддома.
Лида написала: «Меня зовут Лидия. Я дочь Марины Крыловой. Мне нужно вернуть вам вещь, которая принадлежала маме, но связана с вами».
Ответ пришёл через три дня: «Если речь о письмах, можете выбросить».
Лида набрала: «Речь о правде» — и стёрла. Потом: «Мама умерла в апреле. Я только сейчас узнала про деньги».
Сообщение долго оставалось прочитанным. Вечером появилась короткая фраза: «Приезжайте в субботу. Только без могилы и без просьб простить».
В Псков Лида привезла пальто, письма и фотографию. Анна встретила её в мастерской, где пахло мокрой глиной и кофе. На полках стояли чашки с неровными краями — не брак, а след пальцев, оставленный нарочно.
— На Марину похожи, — сказала Анна вместо приветствия. — Особенно когда злитесь.
— Я пока не решила, на кого злюсь.
— Это семейное. У нас всегда сначала выбирали виноватого, а потом выясняли подробности.
Лида положила письма на рабочий стол.
Анна не притронулась к ним.
— Она искала вас.
— Поздно.
— Я тоже так сказала отцу.
Анна посмотрела внимательнее.
— Он всё знал?
— Почти всё.
— Значит, у Марины всё-таки остался человек, который помог ей молчать.
Она сняла фартук, вымыла руки и поставила чайник. Движения у неё были быстрые, деловые, совсем не мамины. Лида вдруг почувствовала облегчение: перед ней была не ожившая родственница с фотографии, а чужая женщина, которой она ничем не обязана.
— Вы правда взяли вину на себя? — спросила Лида.
— Нет. Я просто уехала. Остальное они придумали без меня.
— Почему не вернулись и не сказали?
Анна соскребла ногтем пятнышко глины с кружки.
— Сначала хотела наказать сестру. Потом умер ваш дед, и я решила, что если появлюсь, бабушка свяжет его смерть со мной. Через несколько лет уже сама не понимала, чего боюсь. А когда Марина написала, что больна, я подумала: вот теперь ей понадобилось облегчение. Не дала.
— Она умерла, считая, что вы её ненавидите.
— Я её и ненавидела. Иногда. Это не мешало мне каждое воскресенье искать её страницу у вас в городе.
Чайник щёлкнул. Анна разлила воду, но чай не положила, и обе несколько секунд смотрели на прозрачные чашки.
Лида достала фотографию.
— Мама хранила её в пальто.
Анна взяла снимок двумя руками. На обороте была ещё одна надпись, почти стёртая сгибом. Лида заметила её только в поезде: «Анька, ты не виновата. Я скажу им завтра».
— Не сказала, — произнесла Анна.
— Нет.
— И всё равно носила.
Она отнесла фотографию к окну, где было светлее, потом открыла ящик и положила её среди карандашей, чеков и мотков бечёвки. Не в рамку и не обратно в конверт.
Перед уходом Лида оставила пальто на спинке стула.
— Заберите, — сказала Анна. — Мне оно не нужно.
— Мне тоже.
Они вышли вместе. У ворот Анна задержалась, сняла с пальто бархатный воротник и накинула его на плечи — проверить, не мал ли. Рука сама нашла внутренний карман и остановилась у аккуратно зашитого разреза.
— Плохо зашили, — сказала она. — Я переделаю. Лида кивнула и пошла к остановке. Когда подъехал автобус, Анна всё ещё стояла у ворот в синем пальто, придерживая полы испачканными в белой глине пальцами.