Процедуру называли восстановлением отношений. Закон разрешал человеку раз в жизни стереть из памяти близких воспоминания об одних сутках, если все участники заранее подписали согласие. Цена была огромной. Клиники обещали сохранить факты, необходимые для работы и безопасности, убрав только личные события.
Илья считал эту услугу добровольным обманом. Поэтому особенно разозлился, найдя в общей банковской выписке платёж клинике за вчерашний день. Его жена Лена сидела на кухне и спокойно чистила яблоко. Илья помнил, как они вчера вместе ходили за продуктами и смотрели старый фильм.
— Что ты сделала? — спросил он.
Лена положила нож. Она не стала изображать непонимание. Сказала, что прошла процедуру после ссоры, но он подписал согласие вместе с ней. Свою копию он обнаружил в электронном архиве: подпись действительно его, сделана вчера вечером. Содержание стёртого дня можно было восстановить только с согласия обоих.
Илья попросил назвать хотя бы причину. Лена ответила, что он хотел уйти из дома, а она его остановила. Потом они решили оставить себе возможность жить дальше без того разговора. Илья не мог понять, зачем соглашаться на потерю памяти, если решение всё равно приходится принимать сегодня.
Он позвонил сестре. Та тоже ничего не помнила о вчерашнем дне, хотя в истории вызовов значились три звонка от Ильи. Сестра никогда бы не подписала согласие на стирание чужой семейной ссоры. Оказалось, звонки сохранились, но она не брала трубку: была в кино. Значит, её память не меняли. Илья почувствовал облегчение и одновременно стыд за то, с какой лёгкостью начал искать виновных вокруг.
Вечером клиника прислала обычный счёт за хранение закрытого протокола. Внизу стояло: «Дополнительный участник: один». Илья показал строку Лене. Она долго смотрела на экран, потом сказала:
— Нам нужно поговорить о том, кого ты вчера привёл домой.
Это был шестнадцатилетний сын Ильи от прежних отношений. Он узнал о мальчике только на прошлой неделе: мать подростка умерла, опекунство пока оформляла её сестра. Вчера мальчик сам приехал по адресу, который нашёл среди её бумаг. Илья растерялся и привёл его в квартиру, не предупредив Лену.
Лена не возражала против знакомства. Она возражала против того, что Илья в первый час пообещал мальчику переехать к ним насовсем, не спросив ни его опекуна, ни её. Мальчик услышал ссору и решил, что из-за него рушится чужая семья. Тогда Илья предложил процедуру: убрать у подростка этот день, дать всем время договориться. Лена согласилась после долгого разговора; позднее они оба решили убрать его и у себя, чтобы не возвращаться к сказанным в злости словам.
— Но ты сохранила всю историю, — сказал Илья.
— Только факты. Их клиника не удаляет. Я помню, кто он и что мы обещали ему позвонить. Я не помню ссору лучше тебя.
Дополнительным участником был мальчик, Дима. Его согласие на процедуру подписал опекун по видеосвязи после разговора с ним. Илья выслушал Лену и впервые понял, что память о ссоре исчезла, а данное при ней обещание никуда не делось. Дима, вероятно, сегодня сидел у тёти и ждал звонка от отца, которого вчера увидел первый раз и больше не помнил.
Они позвонили вместе. Дима не узнал Ильин голос. Он знал из записки, оставленной ему самим собой перед процедурой, что приезжал к ним и согласился встретиться снова. Записка заканчивалась: «Не спеши верить всему, что взрослые скажут о тебе». Илья почувствовал, что это наставление относится прежде всего к нему.
В следующие недели они встречались втроём в парке, в кафе, у Диминой тёти. Ни Илья, ни Лена не обещали немедленного переезда. Дима задавал вопросы о своей матери, на которые Илья часто не знал ответа. Они устраивали отношения из настоящих встреч, а не из вчерашнего порыва.
Однажды Дима спросил, жалели ли они, что стёрли день. Лена ответила, что жалеет о некоторых сказанных тогда словах, хотя и не помнит их. Илья сказал, что хотел бы помнить, как сын впервые вошёл в дом. Дима достал телефон и показал фотографию прихожей: он успел снять смешной коврик с надписью «Проходите», прежде чем они отправились в клинику. Все трое долго рассматривали обычный коридор. Дима сказал, что коврик всё-таки следует поменять: обещает слишком многое незнакомым людям.