Меня зовут Тамара. Мне шестьдесят восемь лет.
Мишу я растила одна. Не потому что так хотела — просто так вышло. Отец появлялся раз в год, привозил подарки, строил из себя праздник. А я была буднями. Завтраки, школа, уроки, болезни, очереди в поликлинике.
Миша рос молчаливым. Не грубил, не скандалил — просто был сам по себе. Я давно поняла, что он не из тех, кто говорит вслух. Ни спасибо, ни люблю, ни просто — мам, как ты там?
Я не обижалась. Или обижалась, но держала при себе.
Он окончил институт, нашёл хорошую работу, женился. Жизнь сложилась. Виделись по праздникам, говорили ни о чём. Я спрашивала — как дела, он отвечал — нормально. На этом всё.
Тридцать лет я ждала чего-то большего. Сама не знала чего. Просто — большего.
В прошлом октябре он позвонил в среду, среди дня. Миша никогда не звонит среди дня.
— Мам, ты дома?
— Дома. Что случилось?
— Ничего, — говорит. — Просто хотел спросить.Ты как вообще?
— Нормально. Давление вчера скакало, но сегодня лучше.
— Давление? Ты врачу говорила?
— Миша, у меня давление скачет двадцать лет. Не переживай.
Он помолчал.
— Мам, я приеду в субботу. Можно?
— Ко мне?
— Ну а куда?
Я не знала что сказать. Миша не приезжал просто так — только на день рождения и на Новый год.
— Приезжай, — говорю. — Я пирог сделаю.
— Не надо пирог. Просто так приеду.
В субботу он приехал один, без Лены. Зашёл, разулся, прошёл на кухню. Сел на своё место — он всегда садился у окна, ещё с детства.
Я поставила чайник. Достала печенье — то которое он любил в школе, я до сих пор покупаю.
Он взял одно, повертел в руках.
— Мам, ты помнишь как я в девятом классе провалил математику?
Я помнила. Ещё бы не помнила — три ночи сидели вместе, я объясняла, он злился, один раз даже хлопнул дверью.
— Помню.
— Я тогда думал — всё, конец. Что ты меня убьёшь.
— Я тебя не убила.
— Нет, — говорит. — Ты сказала — ничего, пересдашь. И пошла греть мне чай.
Я не помнила что говорила. Помнила только что было страшно за него и надо было как-то держаться.
— Миша, ты из-за этого приехал?
Он поднял глаза.
— На работе у меня неприятности, — говорит. — Серьёзные. Я неделю ходил сам не свой. А потом вспомнил про математику. Про то как ты сказала — ничего, пересдашь.
За окном шумел двор. Соседская собака лаяла на кого-то у подъезда.
— И что? — говорю.
— И позвонил тебе, — говорит. Просто, без объяснений.
Я смотрела на него. Пятьдесят лет, седина на висках, серьёзный человек. И печенье держит в руке так же как в девять лет.
— Расскажи, — говорю.
— Про работу?
— Про всё.
Он рассказывал долго. Я слушала, не перебивала. Иногда подливала чай. За окном стемнело, потом совсем стало темно.
Когда он замолчал — я сказала:
— Ничего. Разберёшься.
Он усмехнулся.
— Ты всегда так говоришь.
— Потому что ты всегда разбирался.
Он уехал поздно. В дверях обернулся — и вдруг обнял меня. Крепко, не по-праздничному.
— Мам, — говорит. — Спасибо.
Я не ответила. Просто стояла и думала — вот оно. Тридцать лет ждала. Дождалась.
Оно пришло в среду, среди дня, с печеньем на кухне.
Я и не знала, что так бывает.