Скотч с громким, режущим уши визгом оторвался от катушки.
Вера прижала липкую ленту к картонному коробу, с силой провела ладонью, отрывая руку. В коридоре глухо стукнула дверь — это Сергей выносил очередную стопку книг.
Катя переезжала. Через два дня она улетала в другой город на повышение. Сухая, собранная, в идеально выглаженном сером костюме, она сейчас стояла на кухне и пила воду, обсуждая по телефону логистику грузчиков. От той Кати, которая в семнадцать лет рисовала на чердаке до кровавых мозолей и пахла скипидаром, не осталось ничего.
Вера ненавидела этот переезд. И еще больше она ненавидела причину, по которой их семья превратилась в набор вежливых, чужих друг другу людей.
Восемь лет назад Сергей вошел в чердачную мастерскую, собрал все холсты, кисти и банки с растворителем в один большой ящик и вынес на помойку. «Хватит этой ерунды, — сказал он тогда своим плоским, безэмоциональным голосом. — Либо ты поступаешь на экономический и начинаешь жить как нормальный человек, либо я перестаю оплачивать твои поиски».
Катя тогда не заплакала. Она просто посмотрела на отца с такой холодной, взрослой ненавистью, что Вере стало физически дурно. С тех пор дочь не брала в руки карандаш. Она стала блестящим, безжалостным аудитором, который видит в людях только цифры и риски. А Сергей просто продолжал жить. Он чинил краны, молча завтракал и никогда не спрашивал, почему дочь не приезжает на Новый год.
— Вера, коробки из-под телевизора отдашь или на мусор? — голос Сергея донесся из коридора.
— На мусор, — бросила она, даже не оборачиваясь.
Она опустилась на пол перед старым деревянным сундуком, который Катя забыла вывезти из своей комнаты. Замок не закрывался. Вера откинула крышку. Внутри пахло пылью и засохшей масляной краской.
На самом дне, под слоем старых свитеров, лежал толстый альбом в черной клеенке.
Вера замерла. Она знала, что это. Это был тот самый альбом, который Катя вела в последний год перед «изгнанием». Вера никогда его не открывала — боялась увидеть там подтверждение того, что дочь была счастлива, а Сергей это счастье растоптал.
Но сейчас, когда квартира была почти пуста, страх отступил. Вера открыла тяжелую крышку.
Первые страницы были заполнены углем. Это не было похоже на те романтичные пейзажи, которые Катя писала раньше. Рисунки были резкими, ломаными, агрессивными. Глубокие, неестественные тени. Лица без глаз. Фигуры, вытянутые в крике. От них веяло такой тоской и внутренним надрывом, что Вере захотелось захлопнуть альбом.
Она перевернула страницу.
И увидела, что правые поля, обычно чистые, были густо исписаны мелким, аккуратным почерком. Вера прищурилась. Это был почерк Сергея.
Она поднесла альбом ближе к свету, пытаясь разобрать первую запись, датированную двенадцатым ноября. И по мере того, как она читала, гулкий звук скотча в коридоре и шаги мужа словно провалились куда-то очень далеко, уступив место нарастающему, холодному звону в висках.
«Двенадцатое ноября. Не спит четвертые сутки. Утверждает, что тени в углах комнаты шепчут её имя. Нашел её сегодня утром в ванной — она пыталась смыть с себя «грязь» металлической мочалкой до крови. Вызвал психиатра на дом. Диагноз: острый психоз, спровоцированный истощением и скрытой формой шизофрении. Врач сказал, что если не остановить триггер, она не выживет. Триггер — процесс рисования. Глубокая фиксация, уход в себя, потеря связи с реальностью».
Вера медленно опустила альбом на колени. Пальцы стали ватными. Она вспомнила тот ноябрь. Она тогда как раз уехала в длительную командировку в Мурманск. Когда вернулась, Катя была бледной, с темными кругами под глазами, и Вера решила, что это просто подростковое упрямство и переутомление. Она жалела дочь, поила её успокоительными чаями и шептала на кухне, что папа просто не понимает её гениальности.
Она перевернула страницу, и руки затрясались так сильно, что бумага зашуршала. «Четырнадцатое ноября. Забрал все угли. Она устроила истерику, разбила окно в мастерской, порезала руки о стекло. Вера в командировке, звонил ей, сказал, что Катя просто капризничает. Не хотел, чтобы ты приехала и увидела её такой. Ты бы начала её жалеть. А жалость её убивала. Я сказал Кате, что её талант — это мусор, что она просто деградирует. Она плюнула мне в лицо. Но она перестала рисовать. Впервые за неделю она уснула».
Вера закрыла глаза. В голове всплыла та сцена. Она вернулась из командировки, увидела забинтованные руки дочери и холодное, каменное лицо мужа. Она тогда кричала на него в прихожей, называла тираном, обещала, что Катя никогда ему этого не простит. А Сергей просто снял пальто, прошел на кухню и молча поставил чайник. Он принял всю эту ненависть. Он позволил дочери возненавидеть себя, чтобы у неё появился враг. Понятный, земной враг, с которым можно бороться, вместо монстров, которые жили у неё в голове и требовали выплеснуть их на холст ценой собственной жизни.
Следующая запись была сделана через месяц. «Двадцатое декабря. Она подала документы на экономический. Глаза сухие. Она меня ненавидит. Вера говорит, что я сломал ей жизнь. Пусть. Пусть ненавидит меня. Зато она ест. Зато она спит. Зато она живая».
Вера осторожно закрыла клеенчатую обложку. Она сидела на полу в пустой комнате и смотрела на свои руки, не в силах пошевелиться. Восемь лет она выстраивала в голове образ холодного, бездушного тирана, который разрушил талант её ребенка. Восемь лет она была «спасающей» матерью, которая понимает и любит, в то время как настоящий спаситель тихо нес свой крест, принимая на себя всю ярость и презрение единственного человека, ради которого он всё это делал.
В коридоре хлопнула входная дверь. Катя вернулась с кухни, постукивая каблуками по паркету.
— Мам, пап, грузчики всё забрали. Машина уехала, — её голос был ровным, деловым, без лишних эмоций. — Завтра в восемь утра такси в аэропорт. Вера встала с пола, прижимая альбом к груди. Она вышла в коридор. Катя стояла у вешалки, проверяя что-то в телефоне. Сергей сидел в кресле в гостиной, читая газету, которую он, кажется, просто держал в руках, чтобы занять чем-то глаза.
Вера подошла к столу в гостиной и положила черный альбом перед мужем. Сергей посмотрел на обложку. Потом поднял глаза на Веру. В его взгляде не было страха или растерянности. Только бесконечная, старая усталость.
— Почему ты мне не сказал?
Сергей посмотрел в сторону, где в дверях стояла Катя, с легким недоумением наблюдающая за ними.
— Ты была бы рядом, — негромко произнес Сергей, и его голос впервые за много лет дрогнул. — Ты бы начала её жалеть. Ты бы искала причины в себе, в окружающей обстановке. Ты бы пыталась её «понять». А ей нельзя было понимать. Ей нужно было за что-то зацепиться. Ей нужен был внешний, понятный враг. Я подошел.
Катя шагнула вперед, её брови слегка нахмурились.
— О чем вы говорите? Какой враг?
Вера повернулась к дочери. Она смотрела на Катю — на её строгий костюм, на собранные в тугой пучок волосы, на эту непробиваемую броню, которую она носила восемь лет. Броню, которую выковал для неё человек, сидящий в кресле. Вера могла всё рассказать. Могла протянуть дочери альбом, чтобы та прочитала, чтобы всё встало на свои места, чтобы Катя простила отца и, может быть, снова взяла в руки кисть. Но Вера вспомнила записи. «Острый психоз. Потеря связи с реальностью». Она вспомнила, как хрупко это равновесие, на котором держится вся Катина жизнь. Её успех. Её холодность. Её безопасность.
— Мы вспоминали старый спор, — ровным, спокойным голосом сказала Вера, не отводя взгляда от глаз дочери. — Папа считает, что я слишком мягко с тобой обращалась. А я считаю, что он был слишком строг.
Катя фыркнула, убирая телефон в карман.
— Ну да. Классика. Ты всегда его защищала, мам, хотя он тогда действительно перегибал.
— Возможно, — Вера улыбнулась, и эта улыбка была немного виноватой. — Но мы оба хотели одного. Чтобы ты была в порядке.
Катя пожала плечами, её лицо снова стало непроницаемым.
— Я в порядке. Всё отлично. Пойду проверю документы.
Она развернулась и ушла в свою пустую комнату. В коридоре снова стало тихо. Вера подошла к креслу. Она смотрела на мужа, на его седеющие виски, на глубокие морщины у рта, которые появились, кажется, именно в тот ноябрь. Она не стала ничего говорить. Не стало нужных слов, которые могли бы покрыть эту пропасть вины и благодарности. Вера просто опустилась на корточки перед креслом, взяла его шершавую, теплую руку и крепко, до побеления костяшек, сжала её. Сергей смотрел на неё сверху вниз. Его пальцы дрогнули, а потом медленно, неуверенно сжали её ладонь в ответ.
За стеной Катя включила свет. Слышался ровный, методичный звук заклеиваемого скотчем последнего короба. Звук, который больше не казался Вере режущим. Он звучал как пульс. Ровный, уверенный пульс человека, который остался жить.